ethno_photo

Парламентский доклад, опубликованный в 2003 г., отразил масштабный упадок преподавания русского языка во Франции на уровне как средней школы, так и высших учебных заведений. В документе подчеркивался парадоксальный характер этого упадка, пришедшегося «на тот самый момент, когда эта страна (Россия. - С.К.) поворачивается лицом к Европе, потребность в контактах и школьных обменах, в частности, с Францией растет, а Европа расширяется в восточном направлении». Автор доклада напоминал о катастрофических последствиях сокращения числа мест агреже для преподавателей-русистов; речь шла, по его словам, о настоящей «политической декларации, адресованной странам-партнерам». Вряд ли можно лучше поставить вопрос о роли языков во французской культурной дипломатии (языков, официально поддерживаемых, но на практике нередко оставляемых без внимания) и, в целом, о значении геополитических факторов в организации преподавания языков на государственном уровне. История русского языка во Франции как нельзя лучше подходит для подобного геополитического прочтения: его преподавание было введено в школах, а потом и в высших учебных заведениях в момент заключения русско-французского союза 1893 г. (скорее в качестве альтернативы германской модели, нежели под влиянием подлинного интереса к языку Пушкина), в 1960-1980-е годы русский преподавался и изучался, можно сказать, приемлемо и, наконец, после исчезновения СССР в 1991 г. мы наблюдаем стремительный упадок внимания к русскому языку.
В этой статье мы остановимся подробно на роли «звукового рельефа», которую играет язык в эволюции «ментальной карты» Российской империи, а затем Советской России во Франции. Эта карта вырабатывалась как во время реальных контактов, прежде всего поездок преподавателей и учащихся, так и в рамках системы представлений о России, внутри которой присутствие до¬революционного прошлого оставалось очень сильным, конкурируя с идеологическими прочтениями большевистской России. Мы обратим особое внимание на круги, ответственные за принятие решений в дипломатической и университетской сфере, помня при этом, что вопрос сравнения с другими действующими лицами -учителями средней школы, учениками и их семьями - и другими областями культуры, в частности, литературой и гуманитарными науками, также вовлеченными в политическую инструментализацию, остается открытым.

( Read more... )

Современная наука рассматривает про­странство как систему отношений и функций, определяя его как бесконечное, непрерывное и однородное — эти качества не могут быть обнаружены простым чувственным воспри­ятием. На материалах древневосточных ми­фологий, обеспеченных письменными ис­точниками доказано отличие современного восприятия пространства от восприятия чело­века «мифологического мышления». Мысль первобытного человека не могла абстрагиро­вать понятие «пространство» от своего знания о пространстве, полученного опытным путем. Этот опыт состоит в том, что некоторые ис­следователи называют «квалифицирующими ассоциациями». «Пространственные пред­ставления первобытного человека суть конк­ретные ориентации, они относятся к местнос­тям, имеющим эмоциональную окраску; они могут быть знакомыми и чужими, дружест­венными и враждебными. Общество осознает, что за пределами простого индивидуального опыта существуют космические события, наделяющие некоторые области пространства особым значением. День и ночь связывают восток и запад с понятиями жизни и смерти».
Мирча Элиаде доказывал, что люди в доиндустриальном обществе своим опытом преры­вают однородность пространства: места, ко­торые качественно отличны от окружающей местности, первобытный человек расценивал как священные.
Священное, согласно Элиаде, проявляется в «иерофании», т.е. «священном звучании» ано­мальных и необычных участков ландшафта. Как всякая унифицированная теория, исполь­зующая широкие обобщения, работы Элиаде имеют немало критиков. Однако, концепция иерофании, кажется, имеет определенную ценность, что находит подтверждение в рас­тущем количестве исследований, посвящен­ных рассмотрению декорированных скал в контексте пейзажа — природного и социаль­ного в Скандинавии и северной Европе.
( Read more... )

Традиционно принято изучать оплачиваемый труд в сфере общественного хозяйства изолированно от неопла­чиваемой работы женщин в домашнем хозяйстве. Анализ взаимозависимости рыночной и домашней сфер деятельно­сти позволяет раскрыть механизм «порочного круга», вос­производящий гендерное неравенство в обществе. Его суть в следующем: домашние обязанности женщины ограничи­вают ее возможности на рынке труда и обуславливают бо­лее низкую заработную плату, это заставляет женщину быть зависимой от зарплаты мужа, и закрепляет сложив­шееся разделение труда внутри семьи. Так как лучше опла­чиваемые рабочие места достаются мужчинам, то, даже ра­ботая, женщины остаются материально зависимыми от мужей.
Вопрос о правах северокавказской женщины пред­ставляет собой большую сложность для объективного рас­смотрения, что обусловлено, прежде всего, исторически сложившимся положением женщины в северокавказском обществе; различным положением женщин в националь­ных республиках.
( Read more... )

В современную, глобализированную эпоху привлечение квалифицированных иностранных специалистов становится необходимым во множестве случаев. Однако, как и в других ситуациях контакта -- трудности межкультурных коммуникаций дают о себе знать. В этом контексте быть может полезно изучать историю сотрудничества и конфликтов между местными работниками и привлеченными иностранными специалистами, оказавшимися в их руководителях.  Именно этому вопросу -- сложной и далеко не безоблачной истории взаимоотношений российских рабочих и приглашенных немецких, французских, британских специалистов и управляющих на промышленных предприятиях России 19 века -- посвящена приведенная ниже работа И.В. Шильниковой, представляющая в нашем блоге книгу "Цивилзационное своеобразие российских модернизаций: региональное измерение" вышедшую при поддержке программы фундаментальных исследований Президиума РАН "Историко-культурное наследие и духовные ценности России" в Институте истории и археологии УрО РАН. Полную версию статьи можно скачать здесь.
История России на протяжении последних нескольких веков изу­чается сегодня многими исследователями в русле процесса модерни­зации. В качестве этапа этого процесса можно рассматривать период конца XIX — начала XX вв., когда модернизационное развитие проис­ходило в силу внутренних причин и под «внешними воздействиями» выражавшимися, в том числе, в заимствовании и адаптации к россий­ским условиям промышленных технологий и опыта управления, как крупными кампаниями, так и отдельными промышленными предприя­тиями. Многие русские предприниматели вынуждены были признать что для успешного развития производства, необходимо использовать передовой иностранный опыт, причем в различных формах: импорт техники и оборудования; покупка права использования запатентован­ных изобретений; поездки технических специалистов, владельцев пред­приятий или их агентов за границу для освоения новых технологий и знакомства с системой управления производством и пр. Как одну из форм использования иностранного опыта можно рассматривать и приглашение зарубежных специалистов на технические и админист­ративные должности для организации производства, установки ма­шин и оборудования, а также для обучения русских специалистов.
Отношения в «треугольнике» — владельцы предприятий, управля ющие и технические специалисты, рабочие — на промышленных пред­приятиях дореволюционной России складывались непросто, особен но на рубеже XIX—XX вв., когда «рабочий вопрос» приобрел особую остроту. Если же должность управляющего, инженера, механика, ма­стера и т.д. занимал иностранец, то ситуация еще более усложнялась.
Приглашение иностранцев в качестве наемных служащих на админи­стративные и технические должности владельцами промышленных предприятий в России стало достаточно распространенным явлением с середины XIX в. Для русских промышленников это был вынужден­ный шаг в условиях конкурентной борьбы, когда русских управляю­щих и технических специалистов должного уровня не хватало. Одна­ко присутствие иностранцев, способствуя успешной производствен­ной деятельности, нередко приводило к нарушению спокойствия на предприятиях, к недовольству в рабочей среде и к конфликтам, при­обретавшим нередко открытую форму и заканчивавшимся примене­нием силы.
К теме иностранных специалистов на промышленных предприяти­ях в дореволюционной России исследователи обращались не часто. В советской историографии этот вопрос рассматривался как раз в кон­тексте взаимоотношений иностранцев с русскими рабочими, но при этом все усилия были сосредоточены на демонстрации усиливавшей­ся эксплуатации последних со стороны иностранных управляющих, мастеров, инженеров, механиков. Среди работ, появившихся в после­дние годы, безусловного внимания заслуживает издание «Наемные управляющие в России: опыт бизнес-элиты XIX—XX веков», авторы которого помимо рассмотрения профессиональной деятельности рус­ских и иностранных менеджеров уделили внимание и их взаимоотно­шениям с рабочими. В работе Е.В. Алексеевой присутствует раздел «Вклад иностранцев в развитие промышленного производства», где рассматривается деятельность иностранцев по основанию новых про­изводств и предприятий в России в XVIII—XIX вв., роль иностранных займов и инвестиций в российскую экономику, процессы диффузии европейских технологических инноваций в России, а также отмечает­ся существенный вклад зарубежных специалистов в развитие пред­приятий текстильной, стекольной и ряда других отраслей. Среди пуб­ликаций зарубежных авторов несомненный интерес для нашей темы представляет работа Д. Маккея, который рассматривает преимуще­ственно деятельность менеджеров иностранных компаний, открывав­ших в России свои представительства и дочерние предприятия. Автор уделяет внимание вопросам организации эффективной системы уп­равления, формам и размерам жалования иностранных менеджеров, сложностям, с которыми им приходилось сталкиваться в стране с иными традициями, законодательной базой и деловой культурой. При этом он определяет взаимоотношения русских рабочих и иностран­ного управляющего как одну из проблем, оказывавших самое непос­редственное влияние на эффективность деятельности последнего и на длительность его пребывания на предприятии и вообще в России.
В данной статье на основе архивных и опубликованных материалов мы хотим рассмотреть проблемы трудовых отношений на российских дореволюционных предприятиях, владельцы которых принимали на службу иностранных управляющих и других специалистов.

( Read more... )

Святое место, святилище - является топонимическим объ­ектом: для традиционного осетина в качестве почитаемого, для жителя не традиционно воспитанного или гостя - это точка обо­значения местности. Нами собран фольклорный материал, свя­занный со святилищами Осетии, но теоретического осмысления в полной мере он не получил. Поэтому часть нашего исследова­ния будет посвящена легендам, преданиям, историям наказания за непочитание святилищ, историй происхождения и других раз­личных историй, происходящих со святилищем и в связи с ним, о местности, где находится святилище и т.д. По типологическим признакам публикуемый материал может быть отнесен к прихрамовому фольклору.
Кроме фольклорных рассказов, которые по определению своему являются и передаваемыми от поколения к поколению, и устными, фольклорист не может не пользоваться в своей научной практике и теоретизировании информацией, которая спонтанно выявляется при опросах информаторов. Это информация, кото­рая не сформировалась в тот или иной жанр фольклора, но такие тексты в подавляющем своем большинстве содержат «мифологи­ческое» или «историческое» ядро и являются либо кирпичиками для будущих полноценных фольклорных текстов, либо парадиг­матическим вариантом того или иного звена уже существующего в традиции сюжета. При том, что так называемая информация, не является законченным фольклорным текстом, а именно откры­тым фольклорным текстом с оговорками, она тоже, как нами за­мечено, выстраивается информатором по определенной схеме: 1. констатация имеющегося святилища; 2. описание примет, внеш­него вида; 3. попытки объяснить происхождение, название, чудо­действенную силу и т.д.
Заметим, что, несмотря на то, что каждый ритуал и обряд, связанный с тем или иным святилищем, веками устоявшимися действиями организует пространство в соответствии со своей семантикой, фольклорные тексты и просто информация о святи­лищах очень редко раскрывает архетипическую суть обряда. Воз­можно, и так скорее всего и есть, эта суть проявляется в других фольклорных текстах, например, преданиях о святых, которые поясняют сферу их деятельности, в образности песен и т.д.

( Читать далее )

Представленная ниже работа екатеринбургского историка, д.и.н. С.В. Голиковой посвящена феномену щегольства у русских кресьян 19-начала 20 века. В ней она рассматривает распространение и трансформацию крестьянской моды на рубеже веков, происходившую в ходе распространения элементов одежды, которые в крестьянской среде считались городскими -- распространения порой менявшего изначальное назначение и роль этих элементов. Работа была впервые опубликована в сборнике материалов конференции  "Диффузия европейских инноваций в Российской Империи". проведенной в рамках программы "Историко-культурное наследие и духовные ценности России", головным институтом которой является ИЭА РАН.
Полный текст статьи можно скачать здесь. А ниже приведена ее сокращенная версия, иллюстрированная знаменитыми цветными фотографиями крестьян начала 20-го века, сделанными Прокудиным-Горским.


На «культуру щегольства» при изучении русского дворян­ства обратил внимание Ю. М. Лотман. Он призывал не под­ходить к анализу данного явления с позиций его критиков Рассмотрение распространения среди россиян европейского «платья» в контексте теории диффузии дает возможность уви­деть в «уродливой социальной аномалии» позитивный смысл и объяснить, с помощью щегольства пути заимствования нови­нок в одежде не только привилегированными модниками, но и народными (прежде всего крестьянскими) массами. Только после приобщения к ним последних следует ставить вопрос о переносе европейских инноваций в традиционный уклад жиз­ни. Говорить о проникновении текстиля и отдельных элементов костюма применительно к Уралу можно, начиная с первой по­ловины XIX в., а о приобретении европейским «платьем» пози­тивной, престижной функции — с середины этого столетия.
Изменения в ношении одежды сельскими жителями края в первой половине XIX в. видны из ответов на анкету Русского Географического общества 1848 г., например, из рукописи «Этнографические сведения о селе Чернавском Оханского уез­да» А. Лепорского. В качестве явлений недавнего времени автор называет «склонность к щегольству», которая особенно была заметна в молодом поколении и «между» женщинами и «девицами». Их праздничный наряд изготовлялся только из покуп ных и качественных тканей: сарафаны с клиньями шились из шелка, ситца или китайки, косынки и платки — из шелка, «ру­кава» — из белого коленкора или ситца. Наряд дополняли крас­ные или голубые башмаки. Судя по описанию, мужская часть населения не намного отставала от женской и предпочитала ту­лупы из «хорошего» сукна («от 5-ти до 10-ти руб. ассигнаций на аршин») или «из какой-либо бумажной материи», шелковые кушаки, поярковые шляпы, лосинные рукавицы и сапоги
( Read more... )

В период 1954–1962 гг., характеризующийся глубокими изменениями рынка труда, войной в Алжире и экономическим подъёмом в метрополии, наблюдалось некоторое снижение числа иммигрантов из Алжира (11,3 тыс. чел. в год) и, наоборот, увеличение числа марокканцев и тунисцев. Среди марокканских иммигрантов, в частности, было много солдат, сражавшихся во французской армии, которые после демобилизации остались работать на шахтах. Обзаведясь семьями, они не вернулись домой. В соответствии с данными начала 50-х гг., иммигранты составляли 79% металлургов, 72% сельскохозяйственных рабочих, 68 % строителей, 59 % горнорабочих.
Всего, по данным Национальной иммиграционной службы, за этот период бы-ло принято 432 тыс. иностранных рабочих, что гораздо больше запланированного количества.
Начиная с 1962 г., доля европейских эмигрантов (испанцев, итальянцев, португальцев) продолжала сокращаться, что было связано с повышением уровня жизни в этих странах. Италия, например, сама превратилась в страну иммиграции. В то же время число выходцев из стран Магриба и Африки в целом неуклонно росло, что объясняется всеобщим экономическим подъёмом во Франции в начале 60-х – середине 70-х гг. и одновременно нехваткой рабочих рук в ряде отраслей французской экономики. Однако с получением Алжиром независимости в 1962 г. кончилась свободная эмиграция. С этого периода начинается расширение государственного регулирования миграционных процессов.




10 апреля 1964 г. было заключено первое франко-алжирское соглашение о рабочей силе, известное под названием «Соглашение Наккаша-Гранваля». Оно отличалось жёстким контролем, что резко уменьшило приток алжирцев в 1965–1966 гг. Новое соглашение на три года, подписанное 27 декабря 1968 г., определило ежегодный контингент эмигрантов по 35 тыс. чел. в год.
И всё же алжирская иммиграция оставалась по-прежнему самой многочисленной: с 1962 по 1972 гг. она выросла с 425 тыс. до 800 тыс. чел. Более молодая марокканская и тунисская иммиграция значительно ей уступали. За указанный период число марокканцев увеличилось с 50 тыс. до 218 тыс. чел., а тунисцев – почти с 35 тыс. до 120 тыс. чел.
Конвенции с Марокко и Тунисом Франция заключила в 1963 г., с тем, чтобы даже юридически решить вопрос о строго ограниченном контингенте иммигрантов. Заключая двусторонние соглашения, страны Магриба стремились обеспечить лучшие условия продажи своей рабочей силы за границу.

( Читать далее )

Отбывающий наказание человек (заключенный в пределах простран­ства площадью около трех гектаров вместе с тремя сотнями других осужденных) вынужден (дабы выжить социально) переустроить свой новый мир, пытаясь одновременно выделиться на фоне других за­ключенных и примкнуть к определенной группе.
Он вынужден, прежде всего, бросить все силы на то, чтобы не оказаться приравненным к окружающим его "преступникам", он должен выделиться среди них и противостоять ситуации крайней физической и социальной близости, в которой он оказался. Дейст­вительно, он вынужден жить вместе с людьми разного возраста, разного этнического, культурного и социального происхождения, а главное - с заключенными, осужденными за различные преступле­ния и правонарушения, как с отбывающими свой первый срок, так и с рецидивистами. При подобной скученности, тесном сожительстве со столь разными людьми, и тем более - с "преступниками" ("пре­ступник" - всегда Другой) заключенному просто необходимо (если он желает остаться собой) установить дистанцию по отношению к другому: "Помимо различий, возникающих в результате изоляции, существуют и не менее серьезные различия, обусловленные близо­стью: желание противопоставить себя, выделиться, желание быть самим собой", - пишет Клод Леви-Стросс.
Если уподобление другим с социальной точки зрения невоз­можно, это не значит, что само по себе выделение на фоне других более терпимо. Для того чтобы установить социальные отношения с теми, кто его окружает, заключенный должен найти свое место, присоединившись к какой-либо группе, для чего сначала необходи­мо создать Другого и классифицировать тех людей, с которыми за­ключенный входит в контакт, иными словами, установить символи­ческий порядок среди населения, состоящего из других, отличных от него людей. Между тем группы формируются и распадаются, по мере необходимости, в результате тех или иных ситуаций, в кото­рых оказываются действующие лица. Для того чтобы быть самим собой, жить, устанавливать отношения со свободными людьми (тюремный персонал, третьи лица, этнолог...) и сосуществовать с заключенными, отбывающий срок человек должен, говоря в общем, создать себе новый, достаточно достойный образ, который смог бы помочь смягчить излишне негативный образ отверженного и одно­временно выделить заключенного по отношению к другому осуж­денному, уподобление которому представляется дезориентирую­щим. Осужденному необходимо также придать смысл своему ис­ключению и снова взять судьбу в свои руки, интеллектуально по­стичь тюремное сообщество, состоящее из отличных от него лю­дей, сообщество, в среде которого он должен найти свое место. И наконец, преступивший моральный закон заключенный должен "залатать" проделанную им самим "брешь" и вновь обрести свое место в рамках морали. Поэтому каждый заключенный пытается отличиться от другого, присваивая себе и другим тот или иной мо­ральный образ.

( Читать далее )

Знаменитый "Поход на Вашингтон", ярко показав, что движе­ние за гражданские права приобрело общенациональный харак­тер и единую программу, ознаменовал новую фазу борьбы, полу­чившую название "негритянской революции". Согласно подсче­там Министерства юстиции, семь месяцев, прошедших между событиями в Бирмингеме и концом 1963 г., в 315 городах 40 шта­тов состоялось 2062 демонстрации борцов за гражданские права. В первой половине 1964 г. такие демонстрации охватили более тысячи американских городов и поселков. 20 тыс. их участников были брошены в тюрьмы.
В 1964 г. была опубликована новая книга М.Л. Кинга -"Почему мы не можем больше ждать". Ее первая глава называет­ся "Негритянская революция. Почему 1963 год?" Отвечая на этот вопрос, Кинг напоминал, что десегрегация школ идет черепашь­им шагом и завершится лишь в... 2054 г.; что на Юге сегрегация осталась в своей неприкрыто грубой форме, а на Севере - в скры­той, утонченной форме; что негры все еще находятся на самой нижней ступеньке экономической лестницы, и "безработица сре­ди них в 1963 г. была в два с половиной раза большей, чем среди белых, а их средний доход был равен половине дохода белых ра­бочих; что обещание президента Кеннеди покончить с дискрими­нацией в жилищном вопросе "одним росчерком пера", как и неко­торые другие обещания, оказались той же самой старой костью, которую негру уже бросали, "только теперь ее вежливо препод­несли ему". В то же время, писал он, "в 1963 г. негр в течение мно­гих лет уже понимавший, что в действительности он не свободен, ясно осознал, что прошло столетие с тех пор, как Линкольн по­ставил свою подпись под документом об освобождении рабов. Столетняя годовщина побудила негра действовать. Являясь сви­детелем прогресса негров за рубежом и наблюдая рост уровня жизни в своей стране, американский негр, естественно, потребо­вал в 1963 г. права принимать участие в управлении страной и права на нормальные условия жизни по американским стандар­там, а не по стандартам колониальной нищеты". Тем самым эпизодический социальный протест превратился в молот соци­альной революции.






Между тем прохождение законопроекта о гражданских пра­вах, внесенного правительством летом 1963 г., через многочис­ленные комиссии Конгресса, а затем дискуссия вокруг него в обе­их палатах затянулись на много месяцев. В разгар ее в ноябре 1963 г. был убит президент Кеннеди. В конце концов блоку об­струкционистов в Конгрессе удалось значительно урезать и даже изъять некоторые важнейшие положения законопроекта. Только после этого он был принят и 22 июля 1964 г. подписан президен­том Джонсоном (1963-1968).
В период избирательной кампании 1964 г. негритянское движение ярко продемонстрировало свою политическую мощь. В условиях открытого наступления ультраправых сил, последо­вавшего за убийством президента Кеннеди, основные негритян­ские организации призвали темнокожих выступить против канди­дата расистов и реакционеров Барри Голдуотера. Результаты президентских выборов показали, что 95% всех участвовавших в избирательной кампании темнокожих американцев отдали свои голоса Л. Джонсону.
Однако на Юге в президентских выборах 1964 г. участвовала лишь треть темнокожих, достигших избирательного возраста (в том числе в Миссисипи - лишь 7%). Поэтому уже в начале 1965 г. там вновь разгорелась борьба за регистрацию темнокожих изби­рателей. В феврале-марте борцы за гражданские права организо­вали массовый поход из г. Селма в Монтгомери, столицу Алаба­мы, с тем чтобы заставить губернатора штата Д. Уоллеса обеспе­чить возможность регистрации избирателей-негров. Поход воз­главил Мартин Лютер Кинг.
Всего лишь за несколько месяцев до этого, в октябре 1964 г. ему была присуждена, а в декабре торжественно вручена в при­сутствии норвежского короля Олафа V Нобелевская премия ми­ра. В интервью по этому поводу Кинг заявил, что присуждением премии оказывается честь не ему лично, а "дисциплине, сдержан­ности и великолепному мужеству миллионов отважных негров и белых американцев доброй воли, следующих курсом ненасилия, в стремлении установить царство справедливости в нашей стране". Денежную часть премии, 54 тыс. долл., он передал в фонд движе­ния в защиту гражданских прав. В Атланте - на родине Кинга -ему присвоили звание почетного гражданина города, а в Селме ему не посмели отказать в номере в гостинице, обслуживавшей ранее только белых. Однако в вестибюле этой гостиницы на лау­реата Нобелевской премии накинулся местный белый расист, ударом в висок сбил его с ног и избивал, пока хулигана не отта­щили от Кинга.

( Read more... )

Причудливы восприятие, память и уста человече­ские! Из библейского сказания о простодушном зве­ролове они выхватили лишь эпизод с продажей пер­вородства за чечевичную похлебку и твердят о нем в осуждение всякому, кто не дорожит «первородством» (то есть тем, что ценят другие?). О том же, что брат не накормил брата бескорыстно, о повторном коварстве и о великодушном прощении не помнят.
Лежащая перед вами книга — это плод многолет­них усилий автора, движимого стремлением показать в многообразии и сложности культуры и общества тех, кого зовут людьми каменного века, — охотников, звероловов. Показать освобожденными от расхожих вымыслов и упрощений — как обывательских, так и, казалось бы, «высоконаучных». Показать культуры и общества людей, которые осознанно из поколения в поколение шли «путями своими», создавая уникаль­ные, достойные подлинного удивления и глубокого почтения стили человеческого общежития.


Молва несправедлива, а расхожие предрассудки упорны, и «противостоять им приходится полеми­чески». Поэтому в дальнейшем из­ложении имеется немало научной критики и споров с коллегами, которые ведутся языком, принятым в среде профессионалов — этнологов, или социальных (культурных) антропологов, исследующих сложные проблемы организации и эволюции человеческих обществ. Кроме того, автору хотелось отобразить жизнь охотников и собирателей как можно более точно и правдиво, в реальных географических, исторических, культурных и социологических обстоятельствах. Поэтому книга следует канонам научной корректности и этики, а также правилам подачи конкретного материала, принятым в между­народном этнологическом сообществе. А они в значительной части своей весьма жестки и специализированны. Но в то же время основ­ное содержание предлагаемой книги тесно сопряжено с общечело­веческими устремлениями, чувствами, качествами и ценностями, кроющимися под экзотическими культурными оболочками, а также с искренним желанием понимать «другого» и узнавать, ощущать в нем себя, каким бы странным и чуждым «другой» ни казался. А это может быть интересно и важно не только ученому, специалисту, но всякому, кто хочет найти «путь к себе». Итак, посмотрим, как дале­ко заведут нас охотники-звероловы и их подруги-собирательницы.

( Читать далее )