ЭтноФото

Блог Института этнологии и антропологии РАН

Previous Entry Share Next Entry
Леонор Лё Кэн От роли заключенного к поискам идентичности осужденного
ethno_photo
Статья французского антрополога тюрьмы Леонор ле Кён, фрагмент которой мы публикуем, посвященная разнообразным аспектам социальных ролей и идентичностей заключенных основана на полевых исследованиях автора проходивших с 1994 по 1996 год в тюрьме, находящейся в парижском пригороде Пуасси. Под стражей там содержалось 260 заключенных осужденных на срок от 5 лет до пожизненного. В течение двух лет автор посещал тюрьму 4-5 раз в день, общаясь с заключенными и надзирателями. Полная русская версия статьи была опубликована в сборнике "Социальная антропология во Франции. 21 век", вышедшей под грифом ИЭА РАН 2009 году. Скачать полную версию статьи можно здесь.



Реорганизация своего мира

Отбывающий наказание человек (заключенный в пределах простран­ства площадью около трех гектаров вместе с тремя сотнями других осужденных) вынужден (дабы выжить социально) переустроить свой новый мир, пытаясь одновременно выделиться на фоне других за­ключенных и примкнуть к определенной группе.
Он вынужден, прежде всего, бросить все силы на то, чтобы не оказаться приравненным к окружающим его "преступникам", он должен выделиться среди них и противостоять ситуации крайней физической и социальной близости, в которой он оказался. Дейст­вительно, он вынужден жить вместе с людьми разного возраста, разного этнического, культурного и социального происхождения, а главное - с заключенными, осужденными за различные преступле­ния и правонарушения, как с отбывающими свой первый срок, так и с рецидивистами. При подобной скученности, тесном сожительстве со столь разными людьми, и тем более - с "преступниками" ("пре­ступник" - всегда Другой) заключенному просто необходимо (если он желает остаться собой) установить дистанцию по отношению к другому: "Помимо различий, возникающих в результате изоляции, существуют и не менее серьезные различия, обусловленные близо­стью: желание противопоставить себя, выделиться, желание быть самим собой", - пишет Клод Леви-Стросс.
Если уподобление другим с социальной точки зрения невоз­можно, это не значит, что само по себе выделение на фоне других более терпимо. Для того чтобы установить социальные отношения с теми, кто его окружает, заключенный должен найти свое место, присоединившись к какой-либо группе, для чего сначала необходи­мо создать Другого и классифицировать тех людей, с которыми за­ключенный входит в контакт, иными словами, установить символи­ческий порядок среди населения, состоящего из других, отличных от него людей. Между тем группы формируются и распадаются, по мере необходимости, в результате тех или иных ситуаций, в кото­рых оказываются действующие лица. Для того чтобы быть самим собой, жить, устанавливать отношения со свободными людьми (тюремный персонал, третьи лица, этнолог...) и сосуществовать с заключенными, отбывающий срок человек должен, говоря в общем, создать себе новый, достаточно достойный образ, который смог бы помочь смягчить излишне негативный образ отверженного и одно­временно выделить заключенного по отношению к другому осуж­денному, уподобление которому представляется дезориентирую­щим. Осужденному необходимо также придать смысл своему ис­ключению и снова взять судьбу в свои руки, интеллектуально по­стичь тюремное сообщество, состоящее из отличных от него лю­дей, сообщество, в среде которого он должен найти свое место. И наконец, преступивший моральный закон заключенный должен "залатать" проделанную им самим "брешь" и вновь обрести свое место в рамках морали. Поэтому каждый заключенный пытается отличиться от другого, присваивая себе и другим тот или иной мо­ральный образ.




Моральные образы и внутренняя логика
Заключенные переупорядочивают свой мир, создают свою уголов­ную идентичность и строят свои карцеральные отношения на основе трех типов моральных образов: образов, служащих им для дистанци­рования по отношению к другим заключенным и позиционирования себя по отношению к свободному человеку; образов, помогающих в создании идентичности включенного в тюремную среду человека; образов, с помощью которых осужденные пытаются взаимодейство­вать между собой. В зависимости от ситуации (места и людей, с ко­торыми они имеют отношения), заключенные задействуют тот или иной образ.




Образы, помогающие заключенным найти свое место и позиционировать себя по отношению к свободному человеку
Общаясь со свободным человеком (в частности, с ученым-исследователем), интересующимся повседневной жизнью осужден­ных, заключенные стремятся выделиться среди себе подобных, вы­страивая иерархию среди категорий отбывающих наказание. Эта ие­рархия выражается безличными и идеальными образами: "Вы знаете, - объясняли мне один за другим заключенные, - тюремный народ подчиняется строгой иерархии. Существует несколько категорий за­ключенных!" Заявляя это, заключенные стремятся скорее не проин­формировать этнографа о тюремном сообществе, а позиционировать себя как по отношению к другим заключенным, так и по отношению к проводящему исследование. На самом деле тюремное сообщество не состоит из этих "категорий заключенных". Их функция деклара­тивна, то есть эти образы присутствуют исключительно в речи, несут смысл и эффективны только в самом высказывании. К тому же, рас­сказывая о данных категориях, заключенные никогда не называли мне конкретных имен.
1."Политический" ("politique"). Образ "политического" за­ключенного занимает самую верхнюю ступень в тюремной иерархии. По словам заключенных, "политический" не стремится вновь влиться в общество, против которого он борется. Он действует не в своих личных интересах (если он идет на кражу, то только ради блага организации, в которой он состоит), он "умен", "вдумчив" и "образован". А это значит, что он гуманен и цивилизован. Это "хороший парень, который борется и приносит в жертву идее годы своей жизни".
2."Бандит" ("voyou", "truand", "bandit", "grand criminel") очень уважаем: "Он даже лучше нормального человека". Нелегальные действия "бандита" нивелируются его принадлежностью к высшему кругу, исключительно мужскому, с еще более строгими ценностями, чем у осудивших их граждан. "Предателя убивают", а не просто "сажают". Кроме того, "бандит" нападает не на простых людей, а на других "бандитов" или же на стражей порядка, что защищает его от каких-либо обвинений в аморальности. Ибо правонарушения "бандита" четко определены: "Бандит занимается вооруженными грабежами, "разборками", похищениями людей". Данные преступления характеризуют суть и способы действия "бандита". Держа человека на дистанции, под прицелом оружия (символ мужественности), "бандит" избегает контакта с телом жертвы ("бандит" никогда не стреляет, если его к этому не принуждают). Участие в "разборках" подчеркивает принадлежность "бандита" к особому кругу и его приверженность определенным ценностям. "Похищения" свидетельствуют о способности "бандита" к долгосрочному планированию, подтверждают его организаторский дух, выдержку и влияние на членов своего круга. "Бандит" следит за тем, что говорит (вполне человеческая черта): "В бандитском мире важно слово, уважение!" или "Бандит никогда не признается. Что хочешь с ним делай - он ничего не скажет!" Все эти способности указывают на то высокое место, которое отведено образу "бандита" в культурном смысле. И если "бандит" оказывается маргиналом в глазах общества, то лишь потому, что обыкновенные люди "бандиту" завидуют. Создавая образ "бандита" как объекта зависти, заключенные тем самым возвращают "бандита" в общество. То, чем занимается " бандит", приравнивается к профессии, важному аспекту жизни простого человека: "Он так же работает, как рабочий на заводе "Рено". Это работа! Тяжелая работа!"
3. "Налетчик" ("braqueur"), (наряду с "политическим" и с "бандитом") относится к обычной элите тюремного сообщества. Это "супер", "классный", "хороший пацан", "смелый парень". Занимая второе место в иерархии после "политического", вооруженный (символ мужественности) "налетчик" грабит банки, ювелирные магазины и почтовые отделения. Он занимается "делом чистым и честным". "Чистым", потому что налетчик доминирует в криминальном кругу, так как вооруженные нападения требуют от исполнителя изобретательности и ума. Дело налетчика считается "честным", ибо нападение происходит в полуобщественном месте (в банке или в почтовом отделении); украсть деньги - значит украсть "бумажки", ценность, лишенную аффективного наполнения, то есть не-ценность. Кроме того, эта не-ценность - собственность государственная, а не частная. "Чистым и честным" делом такая кража является еще и потому, что отважный "налетчик" противопоставляет себя не менее сильному, чем он сам, - государству и стражам порядка, - и рискует своей жизнью. Благодаря оружию жертва держится на дистанции и не может его осквернить. "Чистая" эта работа еще и потому, что ради нее не надо проливать пот: "налетчик" не тот, кто "вкалывает в поте лица", не рядовой гражданин, зарабатывающий своим потом (а потому дурно пахнущие) деньги. И, наконец, "налетчик" действует не с тем, чтобы удовлетворить свои первичные потребности, а для того, чтобы жить шикарной жизнью и среди сильных мира сего, - еще одно доказательство его высокого положения в цивилизованном мире.
4."Сутенер" ("proxénète") - это "бандит" более низкого ранга. Его заключенные расценивают как нечто среднее между мужчиной и женщиной. Зарабатывая деньги благодаря женщинам, он не разграничивает мужское и женское пространства: разграничение, которого всегда придерживается "бандит". Сутенер "не в состоянии держать в руках пушку", его оружие, которым он пользуется для зарабатывания денег, - женщина. В отличие от "налетчика", сутенер не наделен умственными качествами настоящего мужчины, такими, как смелость и изобретательность. "Сутенерством деньги добывать легко. Нет ничего проще, чем заставить бабу лечь под клиента". Сутенер не примечателен и физически, так как действует без оружия, а, значит, он не мужественен. "Манерный и женоподобный", сутенер ведет себя как "баба": "Он смахивает на девку, которую можно потискать". "Сутенер - это неудавшийся мужик. Так, мелочь". Деньги сутенера исключительно грязные.
5."Наркоделец" ("stup"), торговец наркотиками, вызывает у заключенных еще большую неприязнь, чем сутенер. Определяемого как вещь ("мразь", "дрянь"), "наркодельца", никогда не притрагивающегося к наркотикам, называют "продавцом смерти". Его жертвы - простые люди, а еще точнее - молодежь. Говоря об образе "наркодельца", заключенные идентифицируют себя с людьми из внешнего мира и упоминают о своем личном опыте, что дает им право осуждать "наркодельца". В разговоре о "наркодельцах" выясняется, что у многих заключенных есть дети: "У меня дети, и это может коснуться и их!" Кроме того, у большинства "в семье есть наркоман", поэтому заключенные утверждают, что знают, о чем говорят.
6."Насильник" ("pointeur") занимает самую низшую ступень в иерархии ценностей. Этот образ (с точки зрения описания) практически диаметрально противоположен образу "налетчика". Изначально "насильник" - тот, кто отбывает срок за изнасилование, и конкретно - за изнасилование ребенка. В более широком смысле " насильником" называют любого, кто совершает насилие над теми, кто слабее него: над женщинами, детьми и стариками, знакомыми или незнакомыми, которых он насилует, бьет или убивает. Для "бандита" "насильник" - это "навоз", в буквальном смысле животные испражнения. "Насильник" - это "мерзавец", "отвратный тип". Три основные черты характеризуют "насильника" как человека "отвратного". В то время как "бандит", "политический" и "налетчик" - люди особые, не нападающие на рядовых граждан, "насильник" -простой человек, чья агрессия направлена на себе же подобных, на "невинных". Будучи изначально простым рабочим, "насильник" как бы принадлежит "сообществу" людей вне тюремного мира, той же социально-моральной группе, что и судьи, стражи порядка, члены тюремной администрации. Действия "насильника" не только не поддерживаются (а значит, не оправдываются) каким-либо иным "сообществом" (например, кругом "бандита", "политического" или "налетчика"), они нарушают правила его собственного общества. Значит, "насильник" - предатель. "Насильник" "отвратен" еще и потому, что его преступления - проявление не умственной деятельности, а неосознанных позывов неуправляемого тела. Стремясь удовлетворить свои первичные потребности, "насильник" руководствуется природными инстинктами. Похоже, "насильников" в тюрьме насчитывается больше всего.




Гибкая иерархия
Благодаря этим образам (в конечном счете, чрезвычайно расхожим и, по всей видимости, разделяемым простыми гражданами) заключен­ные символически реорганизуют свой мир, отличают себя от любого другого осужденного, и им в некоторой степени удается избежать тюремной скученности. Не только потому, что они представляют себя не похожими на других, но также потому что подобная иерар­хия служит символическому дистанцированию по отношению к дру­гому заключенному: "политический" не разговаривает с "налетчи­ком", который не разговаривает ни с "правонарушителями", ни с "на­сильниками", которые, в свою очередь, не имеют права обращаться к " бандитам". Заметим, что это символическое дистанцирование ока­зывается еще более необходимым, если учесть, что разделение за­ключенных на "категории" только подчеркивает и усугубляет невы­носимость тюремной скученности и безличия, которых заключенные так стараются избежать.
Процесс определения отличий зависит от того места в тюремной иерархии, на которое заключенный сам себя помещает, а также от той ступени, которую, по его представлениям, ему отводят либо дру­гие заключенные, либо этнограф, кому заключенный часто рассказы­вает о своих преступлениях. Большинство тех, кто находятся на вер­шине иерархической лестницы, отличают другого заключенного по типу совершенного им преступления, раскрывающего суть его авто­ра, ибо совершенное преступление указывает на принадлежность за­ключенного к тому или иному сообществу, раскрывает его "ментальность", его ценности.
Это разграничение дублируется и созданием строгой иерархии, верхушка которой, тем не менее, может поддаваться нивелировке в зависимости от обстоятельств: - осужденный за торговлю наркоти­ками человек может совмещать в себе "налетчика", "сутенера" и "наркодельца", в результате чего возникает более емкий образ "уни­версального бандита", сумевшего перепрофилироваться после серь­езной работы по опустошению банковских сейфов. Мелкий воришка может подвергнуть сомнению ум и ловкость, приписываемые мно­гим "бандитам" и "налетчикам": "Таких много, им уже полтинник, а они до сих пор не понимают и не поймут. Отсидели двадцать лет, но все равно пойдут на вооруженный грабеж, одна и та же дурь! Я, на­пример, подворовывал направо-налево, так я вам скажу, что куш я брал больше, чем серьезные налетчики! Я лучше десять тысяч фран­ков возьму. Зато если посадят, так даже года не дадут!"
Заключенный может также отрицать иерархию, различая лишь две большие категории осужденных: "Существуют два типа преступ­лений: такие, которые совершают ради выгоды, и любовные. Вот и вся разница!" Данный заключенный обнаруживает, таким образом, характеристические черты, отличающие "бандита" от "насильника": первый ищет материальной и финансовой выгоды (потребности культурного свойства), второй - телесного удовлетворения (природ­ный инстинкт).
Заключенные, занимающие, в соответствии с совершенными ими преступлениями, низшую ступень в тюремной иерархии, часто про­водят более общее различие между двумя категориями людей: с од­ной стороны - "зэк", человек маргинальный, обретающий свою иден­тичность в тюрьме, а с другой - тот, что попадает под стражу "слу­чайно", которому "в тюрьме нечего делать". Это различие касается не столько отдельно взятого лица, сколько социальной группы, к кото­рой это лицо принадлежит. В то же время, и эти заключенные нахо­дят свое место в иерархии, помещая "насильника" или убийцу детей или пожилых людей ниже себя.
Наконец, человек, определяемый заключенными как "насильник" и признающий совершенное преступление, считает делом чести от­рицать весь комплекс данных характеристик, так как с его точки зре­ния все люди равны, в том числе равны даже тем, кто находится на свободе. Единственное отличие, которое "насильник" признает, за­ключается в отношении к полученному сроку (признание вины и на­казание); именно в подобной ситуации осужденный точно знает, что занимает достойное место среди других.
Таким образом, в каждом случае иерархия используется скорее для того, чтобы "подогнать" ее под себя, под свой частный случай, а не для того, чтобы изменить суть и моральную составляющую, "на­полняющие" каждый из иерархических тюремных образов. Ибо, если задача состоит в том, чтобы отнести себя к определенному классу, не менее, и даже более важно не оказаться вообще вне класса, так как принадлежность к группе сильных дает заключенному ощущение своей самоценности и даже личного морального превосходства.
Несмотря на различные иерархические реконфигурации, все за­ключенные соотносят себя с иерархической лестницей и применяют одни и те же параметры. Представления, позволяющие установить классификацию, основываются на общепринятых противоположно­стях: мужественность/женственность, богатство/бедность, моло­дость/старость, интеллектуальная деятельность/ручной труд, спо­собность к рефлексии/инстинктивные порывы... Представленные ценности, несмотря на их чрезвычайный конформизм, характерны скорее для простых людей, нежели для буржуазии. В более широ­ком плане, в зависимости от типа совершенного преступления, от личности жертвы (частное лицо, банковское учреждение и т. д.) и от связей между преступником и его жертвой (степень знакомства и близости), заключенные определяют и оценивают других осужден­ных по шкале морали (от наиболее морального облика к низшему), чистоты (от наиболее чистого до наиболее грязного) и человечно­сти (от самого человечного к менее человечному), применяя, таким образом, самую старую и обыденную антропологическую класси­фикацию.
Заключенные отличают себя от обычных граждан (и зачастую с вызовом) не путем провозглашения каких-либо особых ценностей, а позиционируя себя в качестве личностей, способных отделить зерно от плевел, а, значит, как людей, исповедующих более серьезные и строгие ценности, чем судьи, приравнявшие осужденных друг к другу и заключившие их под стражу в одном общем месте. И если заключенные превозносят отдельные виды преступлений (например, вооруженные ограбления), искажая тем самым некоторые из общепринятых ценно­стей, то делают это вынужденно, поскольку преступление и тюрем­ное заключение являются теми элементами, на основе которых им приходится строить свою систему социальных отличий.
Заметим также, что осужденные различаются по принадлежно­сти к одному из двух сообществ: "сообществу бандитов" или "со­обществу обыкновенных граждан". Принадлежащий к иному сооб­ществу ("бандит") представляется заключенными как человек наи­более цивилизованный. Принадлежащий к сообществу обыкновен­ных граждан "насильник" (совершивший преступление на сексу­альной почве) снижается до уровня животного. В этом суждении идентичность человека, подвергшегося насилию, оказывается важ­нее совершенного акта (например, убийства). Заключенные показы­вают тем самым, что, в конечном счете, в их моральных суждениях соображения о том, что хорошо, а что плохо, имеют меньшее зна­чение, чем то, к какой группе принадлежат они сами и к какой - те, с кем они взаимодействуют. Иными словами, представления о доб­ре и зле меняются в меньшей степени по сравнению с границами референтных нормативных сообществ, с которыми соотносятся эти понятия. Данные сообщества определяют качества людей, по отношению к которым заключенные (по их мнению) имеют моральные обязательства, и определяют также пра­ва некоторых членов сообщества судить о моральном облике за­ключенных.
Однако эти референтные нормативные сообщества (в противо­положность выводам социологов о тюремной жизни) являются, пре­жде всего, дискурсивными, то есть существуют только в речи заклю­ченных. Их существование, на самом деле, кажется тесно связанным с контекстом, в котором о них говорится. Помогая заключенным упорядочивать свой мир и находить себе жалкие оправдания (ибо формулируются они в оборонительном ключе), эти сообщества по­зволяют заключенным объяснить их присутствие в тюрьме и их по­ведение, воспринимаемое всеми как аморальное.
Образы, позволяющие заключенному идентифицировать себя как включенного в тюремную среду
Помимо прочего, в тюрьме заключенные должны обрести свою со­циальную идентичность (в понимании этого термина Гоффманом). С этой целью создаются еще два образа, соотносящихся на сей раз не столько с совершёнными преступлениями или жертвами, сколько с наказанием и особенностями его отбывания. Эти характеристики от­носятся только к идентичности отверженного (по отношению к внешнему миру) и, следовательно, принятого тюремным миром. Описание этих двух образов в большей степени основывается на со­циальных и эстетических соображениях, чем на соображениях непо­средственно морального порядка о хороших и плохих поступках.
Когда разговор между заключенным и этнологом заходит имен­но о тюремной жизни, заключенные упоминают образ "особо опас­ного преступника" или "пожизненного" (преступника, осужденного на пожизненный срок заключения). Важность этих образов этнолог может понять по тем знакам уважения, которые оказываются "особо опасным преступникам" или "пожизненным" другими заключенными во время прогулок по тюремному двору. Эти два образа, особенно почитаемые, олицетворяют собой тюремную "аристократию". Ибо определениями "особо опасный преступник" и/или "пожизненный" наделяются только те "особо опасные преступники" или осужденные на пожизненный срок, которые совершили "почетный" поступок (в соответствии с выше упомянутыми ценностями), например, преступ­ление против представителей правопорядка или против других "бан­дитов". В противном же случае определение "особо опасный пре­ступник" и/или "пожизненное заключение" только усиливает амо­ральность совершенного преступления.
- "Особо опасный преступник", находящийся под усиленной ох­раной тюремного персонала (который официально его опасается), особенно почитается заключенными. Усиленная охрана, а значит - символическое установление дистанции по отношению к свободным гражданам, превращают "особо опасного преступника" в осужденного и заключенного под стражу "бандита". Его существование еще раз дока­зывает, что тюрьма является местом для "бандитов" и подтверждает тем самым существование в тюремных стенах идентичности, воз­можной только по отношению к внешнему миру. Фактически, "особо опасный преступник" обладает аристократическими качествами "бандита": прямотой, умением держать слово...
- Образ "пожизненного" - образ заключенного, которого боятся, уважают и которым восхищаются. С ним почетно появиться вместе или, по крайней мере, пожать ему руку. Фигура "пожизненного", пожалуй, самая важная из всех. Этот образ позволяет заключенным создать свою идентичность в тюрьме, иными словами, на короткий период переделать свой собственный образ отверженного на время в отверженного навсегда (внешнее общество становится периферией, а тюрьма - обычным обществом). Соотнося себя с "пожизненным" и идентифицируясь с ним, заключенные видят себя в долгосрочной перспективе и обретают относительную стабильность в процессе создания своей идентичности. Крайнее проявление исключения из общества, образ "пожизненного" является тюремным столпом, без которого тюрьма была бы лишь местом временного пребывания. И даже местом вне времени, ибо заключенные (и даже осужденные на пожизненный срок) находятся в ней лишь временно: в тюрьме они, в конечном счете, лишь для того, чтобы однажды из нее выйти. Так заключенные оказываются в двойственном положении, в котором им оказывается сложно создать свой образ внутри-тюремного человека. "Пожизненный" (олицетворяющий "настоящего заключенного") предстает тогда в качестве важнейшего элемента в создании их идентичности - "пожизненный" будет в тюрьме всегда. В конце концов, "пожизненный" пользуется (по крайней мере, так о нем говорят заключенные) свободой действий (чего ему еще бояться?), он вынужден бороться за выживание и устраивать свою жизнь в тюремных застенках, его шкала ценностей служит эталоном, а его поведение становится ориентиром для других заключенных.


Тюрьма Ла Санте в Париже. Тюрьма с худшими условиями содержания
и самым высоким уровнем самоубийств среди заключенных во Франции. Так, например, за 2002 год здесь покончило с собой около 120 человек.



Образы, позволяющие заключенным наладить общение
Упомянутые ранее образы относятся только к идентичности заклю­ченных и к их статусу "принятых" в тюремное сообщество. Сущест­вуя в основном лишь в устной речи (в частности, те образы, которые помогают заключенным позиционировать себя по отношению к чело­веку извне), в реальности они не обусловливают отношения между са­мими заключенными. Прежде всего, потому, что на самом деле они имеют значение только для ограниченного круга осужденных: тюрем­ное сообщество не состоит исключительно из "политических", "налет­чиков", "особо опасных преступников" и прочих "пожизненных".
Эти образы к тому же слишком расплывчаты, а данная иерархия слишком узка для того, чтобы позволить заключенным общаться ме­жду собой. Кем бы каждый из заключенных ни был, все встречаются друг с другом каждое утро, разделяют одни и те же душевые и ту же "плошку", оказываются в общих мастерских, посещают обществен­но-образовательные занятия. Если бы вышеописанная иерархия при­менялась на деле, никто не вступал бы в разговор с другими, ибо большинство заключенных считает себя принадлежащими к тюрем­ной элите (то есть к "налетчикам" или "бандитам") и низлагают ос­тальных до уровня "наркодельцов" или "насильников". Кроме того, для того чтобы жить и общаться с другими осужденными, заключен­ные вынуждены снова обратиться к личностным особенностям ок­ружающих.
Два новых образа позволяют заключенным ежедневно выстраи­вать свои отношения. Эти образы, включающие в себя элементы предыдущих и аннулирующие некоторые другие их составляющие, возникают на их основе, с тем чтобы их же и превзойти. В каждо­дневной реальности заключенные большей частью состоят из "хоро­ших мужиков" и "мерзких типов", которых заключенный называет по имени и которым дает определение на основе их личных особенно­стей, в частности, характера. Определение, кажущееся более "прав­дивым" и менее официальным.
Не основываясь на "объективных" фактах (совершённое престу­пление, длительность срока), эти два новых образа, менее строгие и обязывающие по сравнению с предыдущими, позволяют заключен­ным отойти от прежде упомянутых ценностей.
- Образ "хорошего мужика" - образ представления, позици­онирования себя. Спокойный или же способный контролировать свои эмоции, "хороший мужик" "хладнокровен", он действует обдуманно или по расчету: "Такой мужик, как Пьер, больше в тюрьму не попадет. А если попадет, то значит, он все рассчитал. Пьер - мужик, который не суетится". Такой человек способен "убить". "На его счету убийство!" - восхищается один из заключенных. Однако в первую очередь "хороший мужик" отличается от других своей "ментальностью". "Обладать ментальностью" - качество, не поддающееся определению. Выражение указывает на то, каким образом человек подает себя. Сказать, что у заключенного "хорошая ментальность", значит заявить, что это "хороший мужик". Факт обладания "ментальностью" перевешивает послужной список аморальных действий, совершенных в соответствии со шкалой ранее описанных ценностей: "Для меня важна ментальность, а не то, что человек сделал или может сделать!". Умение отделять преступление от совершившего его человека - на это способен только другой "хороший мужик". В конце концов, "ментальность", природная черта ("С ментальностью рождаются. Ее нельзя приобрести."), позволяет нивелировать разницу, возникшую между "бандитом" и обычным гражданином: "Такая ментальность может быть у человека, который ни разу ничего не украл. Это может быть нормальный человек. Я знаю таких!"
Эту "ментальность" "хороший мужик" доказывает своим поведе­нием с точки зрения скорее эстетической, нежели моральной. "Хо­роший мужик" "знает, как держаться", прогулочный двор он пересе­кает с высоко поднятой головой, широко расправленными плечами, он "умеет себя держать", не участвует в тюремной болтовне (в основ­ном на тему того или иного преступления, срока, назначения нового судьи по исполнению наказаний, сроков заключения и т. д.). Такой "мужик" никогда не говорит о совершенном им преступлении, не хва­стает, что позволяет ему не распространяться о своем, возможно, не слишком "уважаемом" (в соответствии с упомянутыми тюремными ценностями), преступлении. Тем не менее, качества "хорошего му­жика" достаточно высоки, чтобы простить ему низкое преступление.
На самом деле "хороший мужик" должен все время находиться в процессе общения с другими заключенными, ибо, вызывая проявле­ние знаков уважения к нему со стороны другого осужденного, "хо­роший мужик" тем самым заставляет его оставаться открытым по отношению к другим и не замыкаться на самом себе. Это позволяет заключенным самоопределиться и позиционировать себя по отно­шению друг к другу. Разрешая заключенным общаться друг с дру­гом, "хороший мужик" выступает в качестве важнейшего стабилизи­рующего элемента в социальных отношениях.
- Образ "мерзкого типа" или "мерзкого мужика", наоборот, связан с осуждением. "Мерзкий тип" - это всегда Другой: "насильник" и "стукач". Этот образ складывается, однако, в два этапа. Заключенные говорят сначала о некоем "мерзком типе", которого называют по имени и который подводит их к образу действительно "мерзкого типа", описать которого заключенные не могут, ибо на самом деле он невидим. "Мерзкий тип", которого заключенные называют по имени, - всегда культурный Другой, он подчиняется иной системе ценностей, норм и правил поведения (социального, экономического, символического порядка), отличающейся от системы ценностей говорящего. "Мерзкий тип" находится вне круга общения того, кто о нем говорит, как раз по причине культурных различий. Почти всегда это человек, бывший ранее членом общества и зачастую принадлежавший к более высокому социальному кругу. Иными словами, речь идет о человеке, который во внешнем мире находится в ситуации доминирующего.
Однако задача заключенного состоит не в том, чтобы отстранить от себя человека из другой среды (даже если это тоже необходимо), ведь он уже сам по себе иной (а, значит, уже нездешний). Заключен­ный скорее вынужден отстранить от себя того, кто не только оказал­ся взаперти в одном и том же с ним пространстве, но еще и похож на него, заключенного, настоящий "мерзкий тип", но на сей раз невиди­мый. Ибо смысл здесь вновь состоит в том, чтобы выделить другого и оттолкнуть его от себя, с тем чтобы иметь возможность быть самим собой. Опасность приравнивания к остальным исходит от общей массы заключенных, о которых говорят как о "мерзких типах", но которых невозможно с точностью описать: это люди, которые пря­чутся и которых разыскивают, но которых намеренно никогда не на­ходят. Ибо заключенный оказывается в парадоксальной ситуации: он вынужден мысленно держать другого на дистанции, отличая его от себя (в частности, давая ему определение "мерзкого типа"), и в то же время заключенному приходится постоянно выносить его присутст­вие рядом с собой. Замкнутое пространство, в котором заперт осуж­денный, мешает ему выдворить Другого. В случае если бы заклю­ченный по-настоящему вычислил "мерзких типов", его жизнь среди них стала бы невыносимой. Вот почему "мерзкие типы" существуют скорее не в реальности, а благодаря той активности, источником ко­торой они являются. Поиск и преследование невидимых людей яв­ляются сами по себе символическим дистанцированием. Для того чтобы поиск продолжался, "мерзкие типы" должны оставаться неви­димыми.
Отсутствие четкой идентификации "мерзких типов" дает заклю­ченному большую свободу действий: если в какой-то момент с "мерзкими типами" придется столкнуться на занятиях или в мастерской, то с ними все равно всегда можно будет общаться. Отсутствие четкой идентификации позволяет заключенному избежать оконча­тельного разрыва отношений и примириться с жизнью среди других, сохраняя при этом дистанцию.


Французские тюремщики блокируют вход тюрьму Лилль-Секеден, протестуя
против перенаселения тюрем и сокращения числа сотрудников.
Май 2009г.



Скачать полную версию статьи


?

Log in