ЭтноФото

Блог Института этнологии и антропологии РАН

Previous Entry Share
Софи Кёре РУССКИЙ ЯЗЫК И «МЕНТАЛЬНАЯ КАРТА» ЕВРОПЫ В XX ВЕКЕ: РАЗМЫШЛЕНИЯ НА ПРИМЕРЕ ФРАНЦИИ
ethno_photo
Связи России и Франции исторически многообразны и сложны -- здесь можно вспомнить, как связь историческую и личную российского и французского авангарда, русскую эмиграцию, союзничество в двух мировых войнах и многое, многое другое. Одному из типов таких связей, связям языковым -- изучению русского языка во Франции и французского в России, научным обменам на протяжении 20 столетия посвящена работа, которую, в сокращенном виде мы приводим ниже, профессора Ecole Normale Superiure Софи Кёре, переведенная на русский язык и изданная в 9 выпуске сборника "Россия и Франция" XVIII-XX века. Полную ее версию можно скачать здесь или здесь.





РУССКИЙ ЯЗЫК И «МЕНТАЛЬНАЯ КАРТА» ЕВРОПЫ В XX ВЕКЕ: РАЗМЫШЛЕНИЯ НА ПРИМЕРЕ ФРАНЦИИ

Софи Кёре
Парламентский доклад, опубликованный в 2003 г., отразил масштабный упадок преподавания русского языка во Франции на уровне как средней школы, так и высших учебных заведений. В документе подчеркивался парадоксальный характер этого упадка, пришедшегося «на тот самый момент, когда эта страна (Россия. - С.К.) поворачивается лицом к Европе, потребность в контактах и школьных обменах, в частности, с Францией растет, а Европа расширяется в восточном направлении». Автор доклада напоминал о катастрофических последствиях сокращения числа мест агреже для преподавателей-русистов; речь шла, по его словам, о настоящей «политической декларации, адресованной странам-партнерам». Вряд ли можно лучше поставить вопрос о роли языков во французской культурной дипломатии (языков, официально поддерживаемых, но на практике нередко оставляемых без внимания) и, в целом, о значении геополитических факторов в организации преподавания языков на государственном уровне. История русского языка во Франции как нельзя лучше подходит для подобного геополитического прочтения: его преподавание было введено в школах, а потом и в высших учебных заведениях в момент заключения русско-французского союза 1893 г. (скорее в качестве альтернативы германской модели, нежели под влиянием подлинного интереса к языку Пушкина), в 1960-1980-е годы русский преподавался и изучался, можно сказать, приемлемо и, наконец, после исчезновения СССР в 1991 г. мы наблюдаем стремительный упадок внимания к русскому языку.
В этой статье мы остановимся подробно на роли «звукового рельефа», которую играет язык в эволюции «ментальной карты» Российской империи, а затем Советской России во Франции. Эта карта вырабатывалась как во время реальных контактов, прежде всего поездок преподавателей и учащихся, так и в рамках системы представлений о России, внутри которой присутствие до¬революционного прошлого оставалось очень сильным, конкурируя с идеологическими прочтениями большевистской России. Мы обратим особое внимание на круги, ответственные за принятие решений в дипломатической и университетской сфере, помня при этом, что вопрос сравнения с другими действующими лицами -учителями средней школы, учениками и их семьями - и другими областями культуры, в частности, литературой и гуманитарными науками, также вовлеченными в политическую инструментализацию, остается открытым.





ОТ ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ ДО ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ: ВОССОЗДАНИЕ ОСОБОГО ПРОСТРАНСТВА ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ОБМЕНОВ?

Начало Первой мировой войны прервало развитие научных обменов, стимулированных франко-русским союзом 1893 г. и выразившихся прежде всего в поездках французских студентов различных специальностей, главным образом, славистов из университетов и Национальной школы восточных языков - Ecole nationale des langues orientales, - возглавляемой профессором Полем Буайе (Paul Boyer). Открытие Французского института в Петербурге в 1911 г. стало новым шагом к осуществлению надежды на возникновение углубленных, а со временем и взаимных (несмотря на тиски самодержавия и глубокое чувство превосходства, характерное для французов, считавших универсальной свою модель отношений между языком и нацией) - культурных связей. В результате февральской и Октябрьской революций к 1919 г. почти все представители французской интеллектуальной и дипломатической элиты, постоянно или временно проживавшие в России, вернулись на родину. Самым известным исключением стал молодой лейтенант Пьер Паскаль, автор исследования «Жозеф де Местр и Россия», сотрудник французской военной миссии, прикомандированной к русской армии в 1916 г. Он отказался от репатриации и стал одним из основателей группы французских коммунистов в России.
В начале 20-х годов преподаватели русского языка и литературы оставались по-прежнему малочисленными, так как отсутствие конкурса «agregation» по этой дисциплине препятствовало ее развитию в средней школе. Тем не менее на уровне высших учебных заведений среда русистов отличалась большой динамичностью, о чем свидетельствовало открытие Института славянских исследований, основанного в 1919 г. специалистом по Восточной Европе Эрнестом Дени (Ernest Denis), и создание двух новых университетских кафедр русского языка в провинции. Одну из них, расположенную в Страсбурге, возглавил Андре Мазон, выпускник Национальной школы восточных языков, стажировавшийся до революции во Французском институте в Петрограде и преподававший французский язык в Харькове в 1905-1909 гг. В 1918 г., находясь в Советской России с целью сбора документов и материалов для французских библиотек, он был арестован большевиками и некоторое время содержался в тюрьме. В самой Школе восточных языков (известной также под именем «Ланг зо» - «Langues О») кафедрой русского языка с 1891 г. заведовал Администратор Школы Поль Буайе.


Андре Мазон на юбилейной сессии АН СССР в 1945г.

Очень быстро стала очевидной необходимость завязать контакты с Россией и прийти на помощь «молодым студентам, будущим преподавателям, для которых изучение русского языка, истории или географии без поездки на несколько месяцев в Советский Союз грозит превратиться в бесплодную кабинетную работу». Момент возобновления франко-советских дипломатических отношений в 1923-1924 гг. был отмечен рядом инициатив, призванных облегчить культурные контакты между двумя странами, в частности, благодаря созданию Всесоюзного общества культурной связи с заграницей (ВОКС). С французской стороны нас будет интересовать Французский комитет по научным связям с Россией (Comite francais des relations scientifiques avec la Russie), одной из главных целей которого была организация поездок французских ученых в СССР и советских - во Францию. Официально комитет был создан в апреле 1926 г., под покровительством французских министров иностранных дел и образования, а также народного комиссара просвещения А. Луначарского, приехавшего с визитом в Париж в декабре 1925 г. Президентом и вице-президентом комитета стали, соответственно, физик Поль Ланжевен (Paul Langevin) и востоковед Сильван Леви (Sylvain Levi), близкий друг академика С. Ольденбурга, приглашенные в 1925 г. в Ленинград на празднование 200-летия Академии наук. Генеральным секретарем и важнейшим деятелем комитета являлся Андре Мазон.


Памятник Эрнесту Дени, слависту,
создателю французского института Славянских исследований


Французский комитет по научным связям с Россией стал организатором практически всех путешествий в Советский Союз французских преподавателей и студентов, изучавших русский язык или работавших над темами, имевшими отношение к бывшей империи (т.е. в среднем не больше десяти человек в год). Он занимался индивидуальными поездками, более длительными (до двух-трех месяцев), чем большинство путешествий французов в Советский Союз (обычно подобные поездки, прежде всего делегации Общества друзей СССР, журналистов, дипломатов, а также туры, организуемые Интуристом, редко превышали три недели). Некоторые студенты, подобно Эдмонду Унтцбухлеру (Edmond Huntzbuchler) в 1930 г., тщетно пытались остаться в СССР на более долгий срок в качестве преподавателей французского. Эти путешественники, хорошо владевшие русским языком, хотя и находились под наблюдением, пользовались в СССР относительной свободой; они направлялись не в те же гостиницы, что и большинство французов, а имели возможность останавливаться в Москве в Доме ученых (Цекубу), а в Ленинграде в так называемом Французском приюте - здании, которое французскому посольству удалось сохранить в своем распоряжении после революции.


Сильван Леви, индолог,
вице-президент французского комитета по научным связям с Россией


После почти полного прекращения обменов в 1930-1932 гг., в момент явного охлаждения советско-французских дипломатический отношений, во Францию вновь смогло приехать несколько делегаций ученых из СССР, но уже с 1936 г. подобные поездки почти полностью прекратились. Так закончилась эпоха, короткая история которой позволяет проследить за постепенным установлением контроля со стороны советских властей над обменами в культурной сфере.
С момента своего создания Французскому комитету по научным связям с Россией приходилось вписывать свой проект в институциональную игру как с французскими, так и советскими влас¬тями: «...любая наша попытка возобновить контакты с русскими коллегами будет напрасной, если мы не станем сотрудничать с существующим правительством, но не менее бессмысленно будет и предоставить другим заниматься всей организацией», - писал Андре Мазону профессор Этьен Жильсон, крупнейший специалист по средневековой истории, побывавший в 1922 г. на Украине.
С 1928 г. основным партнером Комитета стал ВОКС. При этом Французский комитет по научным связям с Россией не являлся институциональным аналогом ВОКС в Париже. Таковым скорее следовало считать, начиная с 1927 г., «Кружок друзей Новой России» («Cercle de la Russie neuve») под руководством Габриэль Дюшен. Деятельность этого объединения была адресована просвещенной буржуазии и интеллектуалам; его материальная и политическая зависимость от СССР была все же менее очевидной, нежели в случае отношений между Коминтерном и Обществом друзей Советского Союза. Тем не менее руководители ВОКС -О. Каменева, Ф. Петров, а затем А. Аросев, поддерживавшие личные контакты с Андре Мазоном, Сильваном Леви (вплоть до его смерти в 1935 г.) и др. - рассматривали ученых в качестве совершенно особой категории. Это персональное «посредничество» ВОКС выражалось в приеме французских гостей в СССР и помощи при передаче русским ученым из Франции писем и просьб прислать материалы. Оно перекликалось с тем, что Андре Мазон в 1931 г. охарактеризовал как «сильное и искреннее желание русских коллег сохранить с нами традиции сотрудничества, которое, надо признать, нынешние обстоятельства отнюдь не поощряют, но оживить которое - в наших общих интересах».


Обложка одного из номеров журнала La revue d'etudes slaves.

Комитет лишился ряда важных помощников-французов, благодаря которым он раньше мог действовать в СССР, опираясь не только на официальные советские структуры и французское посольство. Так, в 1931 г. Андре Ларонду (Andre Laronde), на протяжении 30 лет бывшему лектором французского языка в Петербурге, а затем Ленинграде, и работавшему в Публичной библиотеке, где он «оказывал ценные услуги славистам», пришлось вернуться во Францию после того, как в начале года он был подвергнут аресту. Пьер Паскаль, оказавшийся в опасности из-за своих одновременно дружеских и семейных связей с левой оппозицией, вернулся на родину в 1933 г. Еще до того как репрессии выкосили его руководство, ВОКС, подобно другим советским культурным организациям, пришлось полностью подчиниться сталинской политике.



РУССКИЙ ЯЗЫК МЕЖДУ ЦАРИСТСКИМ ПРОШЛЫМ
И СОВЕТСКИМ НАСТОЯЩИМ В УСЛОВИЯХ СОПЕРНИЧЕСТВА МЕЖДУ «БЕЛЫМ» И «КРАСНЫМ» ПОЛИТИЧЕСКИМ ПРОСТРАНСТВОМ

С французской стороны прерывание обменов накануне Второй мировой войны походило больше на сдачу позиций без боя, нежели на упреждение требований советских партнеров. Дело в том, что в 1925-1926 гг. создание Комитета означало восстановление существовавших до 1914 г. отношений, т.е. происходило без учета разрыва, который представляла собой революция 1917 г. В этом отношении, оно соответствовало чаяниям части российских научных элит и руководства ВОКС, что объясняет трения, возникавшие с другими советскими организациями. В межвоенный период среди партнеров французских ученых большинство составляли выходцы из дореволюционной франкоязычной элиты, подобно «беспартийному» члену руководства ВОКС - президенту Академии наук СССР С. Ольденбургу, чье 70-летие было отпраздновано в 1932 г. в присутствии Сильвана Леви. Груз прошлого был заметен во всех документах, рождавшихся в недрах Комитета; его печать лежала на самом названии этой организации: лишь в 1933 г. оно было изменено на «Комитет по научным связям с СССР», но прилагательное «советский» почти никогда не употреблялось. Выражения, использовавшиеся Андре Мазоном, говорят сами за себя: «продолжить», «спасти», «оживить сотрудничество», положить конец «досадному перерыву», «возродить вековое наследие общих интересов» и пр. Акцент делался на связях с Академией наук, и попытки установить контакты с институтами, созданными в советский период, почти не предпринимались.
Пространственные представления были особенно сильно отмечены преемственностью с русским прошлым: «...в действительности, научной столицей Союза является Ленинград», - писал в 1927 г. А. Мазон; следующие десять лет ничего не изменили в очевидном предпочтении, отдававшемся старой столице. В 1934 г. Андре Мазон поддерживал идею открытия Французского института не в Москве, а в Ленинграде, где «ресурсы для работы и интеллектуальная атмосфера были более благоприятными», и предлагал запросить по этому вопросу мнение Поля Буайе, основателя довоенного института. Приезжавшие в СССР французские преподаватели и студенты направлялись, главным образом, в крупные университетские города России и Украины и посещали там научные и учебные заведения. Это существенно отличалось от целей, намеченных советскими учреждениями, в том числе ВОКС, которые стремились продемонстрировать западным путешественникам достижения режима в промышленности, сельском хозяйстве, здравоохранении, начальном образовании и обеспечении доступа масс к культуре.


Сайт института славянских исследований


Представления о дореволюционной России как о близком еще прошлом наложили отпечаток и на то, каким образом французская дипломатия пыталась инструментализировать ученых, посещав¬ших СССР. Подобно «миссиям» 1916-1918 гг., призванным укрепить французское влияние в противовес германскому, посольство Франции в СССР, имевшее представительства только в Москве и Ленинграде, неоднократно поручало своим соотечественникам-студентам (например, Эдмонду Унтцбухлеру в 1930 г.) собирать сведения о катастрофическом положении, в котором оказалось преподавание в СССР французского языка, считавшегося «буржуазным». Франция еще надеялась возродить центры изучения французского, например, в форме платной школы при «Светской миссии» в Москве под руководством Элизабет Депрео (Elizabeth Despreaux), которую советским властям удалось закрыть в результате ряда административных проблем и вмешательств «коммунистической фракции» учеников.
Французские дипломаты мыслили свою деятельность именно в этой - открыто антигерманской, а затем, начиная с 30-х годов, и антиамериканской - перспективе. Так, один из них писал в 1934 г.: «Если мы хотим, чтобы французская культура и язык вновь обрели - благодаря технике - небольшую долю престижа, которым они пользовались раньше в России благодаря "изящной литературе" и который они утеряли в результате революции, необходимо развивать обмены преподавателями, учащимися, публикациями и информацией. Возможно, стоило бы также рассмотреть вопрос строительства советского павильона в Университетском городке и создания Французского института в Москве». В 1937 г. посол Франции в Москве рассчитывал, что советское правительство разрешит французским преподавателям приезжать в СССР для обучения русских коллег.
Преемственность с особой силой проявилась в преподавании русского языка: на протяжении двух десятилетий им занимались одни и те же высшие учебные заведения (новая кафедра появилась только в 1937 г., в Монпелье). В Школе восточных языков Поля Буайе сменил Андре Мазон, а затем, после избрания последнего в Коллеж де Франс, Пьер Паскаль, вернувшийся, таким образом, к преподавательской деятельности. Однако преподавание русского языка и, в целом, славянские исследования возобновлялись во Франции в новом контексте, обусловленном присутствием мно¬гочисленной «белой эмиграции» с ее активной интеллектуальной элитой. Институт славянских исследований на улице Мишле в Париже, являвшийся также штаб-квартирой Комитета по научным связям с Россией и возглавляемый, начиная с 1936 г. А. Мазоном, а также журналы «Ла ревю д'этюд слав» {La revue d'etudes slaves) и «Ле монд слав» (Le Monde slave) охотно публиковали эмигрантских авторов. Напомним, однако, что одной из тем, которым удавалось объединить политически неоднородную и разбросанную по европейским столицам русскую диаспору, была именно чистота русского языка, чистота, которую символизировали неприятие реформы орфографии, проведенной в СССР, и критика лингвистического «варварства» советских писателей и чиновников. Вручение в 1933 г. Нобелевской премии И. Бунину и Пушкинский юбилей, отпразднованный четыре года спустя, послужили поводом, чтобы вновь подчеркнуть эти культурные ценности. Язык стал, таким образом, для эмиграции частью политической игры, тогда как Москва, по-видимому, начала учитывать его в своей внешней политике достаточно поздно - по сравнению с русской историей и литературой, включенными в сталинский патриотический дискурс в конце 30-х годов. В самом СССР русификация и переход на кириллицу сменили политику равноправия языков лишь к 1938 г.
Дело в том, что в межвоенный период советских лингвистов и самого Сталина интересовал вопрос универсального языка, что было обусловлено стремлением порвать с прошлым (ср. идеи слияния языков, интернационального языка, созданного ex-nihilo, эсперанто и пр.). Таким образом, в период, предшествовавший Второй мировой войне, преподавание русского языка в странах капиталистического Запада не было окрашено прозелитизмом.


Сайт INALCO -- Национального Института Восточных Языков и Цивилизаций, известного, как "Langues O"

В то время как вся деятельность Французского комитета по научным связям с Россией была проникнута представлениями, связанными с царским прошлым, некоторые путешественники, как и до революции, соглашались играть роль представителей «французского влияния», а русский язык жил своей естественной жизнью во Франции и Центральной Европе, кажется, в не меньшей степени, чем в России, - преподаватели русского языка тем не менее не могли - уже хотя бы ради сохранения контактов - не учитывать реалий советского режима. Это противоречие между профессиональным реализмом и неполным осознанием разрыва с прошлым, отстаиваемого советским режимом, объясняет провал попыток сохранить нейтралитет, провозглашенный Французским комитетом по научным связям с Россией. С 1925 г. эта организация подчеркивала - перед лицом как французских, так и советских партнеров - стремление оставить за рамками своей деятельности все политические вопросы.
Устав Комитета также отстаивал его «исключительно научный» характер. Этот принцип нашел отражение в «кредо», основанного в 1917 г. Эрнестом Дени журнала «Монд слав» (Monde slave - Славянский мир), который возобновил свой выход в 1924 г. после 6-летнего перерыва: «Идет ли речь об умышленной иллюзии, когда мы надеемся, что нам удастся здесь - вынеся за скобки любую политическую и моральную оценку системы советского правления - посмотреть на новую Россию глазами не инквизитора или специалиста по изгнанию бесов, а историка...». Эту позицию мы находим в 1921 г. и в «Ревю дэз Этюд слав» (Revue des Etudes slaves - «Журнал славянских исследований»), который подчеркивал свой «чисто научный характер» и намеревался рассматривать в своих библиографических обзорах советские и западные публикации, не делая между ними различий. Культурные представления о хранившем еще следы единства славянском мире отдалялись таким образом от дипломатического видения, которое четко противопоставляло Восточную и Центральную Европу (и прежде всего Малую Антанту) Советскому Союзу и рассматривало внешнюю политику последнего в качестве смеси нового коммунистического империализма с наследием российского имперского национализма.



1945 - КОНЕЦ 1960-х ГОДОВ: ЦЕНТРАЛИЗАЦИЯ КУЛЬТУРНОГО АППАРАТА

Первые послевоенные годы, казалось, позволили возобновить связи на основе антифашистского союза. Эту идею, по крайней мере, отстаивал Андре Мазон, направленный в качестве предста¬вителя Временного правительства Французской республики на торжества, посвященные 220-летию Академии наук. По случаю этого путешествия, отмеченного многочисленными официальны¬ми церемониями (в том числе встречей со Сталиным) и избранием его членом-корреспондентом АН СССР, Мазон призывал возобновить поездки студентов и преподавателей и развивать преподавание русского языка в широких масштабах. Участие СССР в антигитлеровской коалиции служило одним из аргументов и для общества «Франция - СССР», созданного в 1944 г. в качестве преемника «Общества друзей Советского Союза». Именно в этом контексте завершило свою деятельность по расширению преподавания русского языка поколение, которое начало карьеру до 1914 г.: специалист по славянским языкам Андре Лирондель (Andra Lirondelle), возглавлявший отдел высшей школы при Министерстве образования Франции, в 1947 г. добился открытия конкурса на замещение должностей преподавателей русского языка в лицеях.
Но по мере нарастания холодной войны и укрепления советского влияния в Центральной и Восточной Европе славянское пространство вновь обретало своего рода геополитическое единство - теряя при этом унаследованные от XIX в. культурные связи с Францией. Кроме того, вопреки всем усилиям, которые в 1944-1946 гг. прикладывал генерал де Голль, Франция не могла больше вести разговор на равных с советской сверхдержавой, как она делала это с Российской империей в конце прошлого века. До 1956 г. сложные отношения между Францией и СССР, более чем скупая выдача виз (почти исключительно делегациям), исчезновение Комитета по научным связям с СССР - все это накладывало отпечаток на культурные обмены, число которых заметно сократилось, а степень политизации выросла. Надежды на двусторонние отношения, характерные для 1925-1935 гг., остались далеко в прошлом. В эпоху, когда методы работы ВОКС казались советскому руководству устаревшими, Андре Мазон - фигура подозрительная для посольства СССР во Франции - вышел в 1949 г. из состава главного комитета общества «Франция-СССР», сожалея о его «излишне политической ориентации». Тем самым он констатировал контроль коммунистов над аппаратом общества, вопреки сохранявшемуся плюрализму мнений. В 1951 г. Жан Триомф (Jean Triomphe), выпускник Школы восточных языков, преподаватель лицея в Лилле, занимавший в 1945-1948 гг. должность пресс-атташе во французском посольстве в Москве, член Французской коммунистической партии и общества «Франция -Россия», представил тревожный отчет - переданный затем в Москву - о преподавании русского языка во Франции. Он отмечал, что «после поражения немцев русский язык стремительно развивался», но затем, на протяжении последних двух лет, стал терять свое значение.


Марка проходившего в СССР Всемирного фестиваля Молодежи и Студентов с "Голубем Мира" Пикассо.

После 1956 г. разрядка в советско-французских отношениях и десталинизация, несмотря на их сбивчивый ритм, продиктованный международными кризисами, способствовали возобновлению захиревшего русско-французского культурного диалога. Организация в Москве в сентябре 1958 г. 4-го Международного конгресса славистов (3-й конгресс должен был состояться в 1939 г. в Белграде) могла служить символом этого поворота. С подписанием в 1957 г. 2-годичного протокола об университетских, культурных и художественных связях, а затем созданием - после поездки де Голля в СССР в 1966 г. - Постоянной смешанной советско-французской комиссии по культурным связям, централизация аппарата культуры, казалось, была закончена. На смену ВОКС, распущенному в 1957 г., пришел Комитет по культурным связям с зарубежными странами при Совете Министров СССР, на который была возложена координация советской дипломатической политики в области культуры. Его деятельность подчас сопровождалась конфликтами между партией и советским Министерством иностранных дел, к которому в 1968 г. перешли основные полномочия комитета. Комитет руководил прежде всего деятельностью «обществ дружбы», в том числе, общества «СССР - Франция», созданного в 1958 г. В этом контексте Министерства иностранных дел и образования Франции стали проводить регулярную оценку преподавания русского языка. Так, в 1966 г. они отмечали: «Последнее препятствие к количественному и качественному развитию советско-французских отношений связано с проблемой преподавания языков. Мы, разумеется, еще не можем утверждать, что русский занимает очень важное место в наших лицеях; тем не менее его преподавание быстро и регулярно развивается (+10% на экзаменах лиценциата в последние годы)». Целенаправленная политика французского правительства (13 вакансий агреже в 1961 г., 18 - шесть лет спустя; 250 лицеев с преподаванием русского языка в 1967 г. - по сравнению с 8 в момент окончания войны; создание дополнительных кафедр в Институте восточных языков в 1954, 1965 и 1970 годах) находила отклик в действиях советского руководства, выражавшего согласие развивать французский язык в СССР, несмотря на преобладание английского и немецкого и приоткрывать границы для обменов преподавателями и учащимися. В постсталинском Советском Союзе стало возможным создать французскую начальную школу в Москве; с 1958 г. советское руководство не возражало против приезда в СССР лекторов французского языка для долгосрочной работы в университетах (4 лектора - в 1960 г., 15 - шесть лет спустя).



НАЛОЖЕНИЕ ГЕОПОЛИТИЧЕСКОГО И ЛИНГВИСТИЧЕСКОГО ПРОСТРАНСТВ?

Традиции французско-российской дружбы, непременно упоминавшиеся во всех отчетах МИД Франции, служили фундаментом для амбициозной политики де Голля, который, как подчеркивает Мари-Пьер Рей (Marie-Pierre Rey), стремился сделать из Франции «обязательного посредника» между Востоком и Западом, а из России - вместилище французского культурного мессианизма. Присутствовавшая у французского руководства уже со времен сближения 1924 г. надежда на то, что в своей внешней политике Советский Союз постепенно перестанет ставить превыше всего идеологию и вернется к стратегическому наследию российского могущества, регулярно давала о себе знать на протяжении следующих 50-ти лет. Так, в докладе, составленном в 1966 г., говорилось: «В каком темпе СССР идет на сближение с нами? Очевидно, что стена недоверия и враждебности, которая отделяла его от внешнего мира, постепенно становится тоньше (,..)». Признавая de facto захват прибалтийских стран, французская дипломатия охотно возвращалась к традиционному видению пространства царской России. Посылая лекторов в Тбилиси, Ереван и Ташкент, она пыталась объять имперское пространство - в отличие от 20-х и 30-х годов, когда она, главным образом, ограничивалась бывшей российской и украинской столицами. «Ратифицируя» тем самым политику русификации союзных республик - и при этом с доброжелательностью наблюдая за проявлениями национального сопротивления - Франция учитывала значение русского как языка политического и экономического могущества. Тем не менее, наблюдая за усилиями советских лингвистов, французский посол предупреждал в 1949 г.: «В своем стремлении пошатнуть престиж английского языка она [теория последователей Марра] может обернуться и против нашего языка. Она может также послужить аргументом для советских руководителей, которые ставят своей целью превратить русский в универсальный язык». Он отмечал падение популярности французского языка в Восточной Европе и предрекал поединок «между двумя международными языками: английским, со стороны капитализма, и русским, со стороны коммунизма», тогда как «самоуверенный» французский язык, судя по всему, не видел для себя опасности в том, что в брежневском Советском Союзе русский претендовал на роль универсального языка, призванного в силу своего превосходства распространиться в масштабах всего мира. Если, как подчеркивает М.-П. Рей, усилия СССР, направленные на распространение французского языка, выходили за рамки двусторонних отношений и были связаны с советской политикой во франкоязычных странах третьего мира, то французы, по-видимому, по-прежнему говорили - а может быть, и верили, - что почетное место, отводимое языку Мольера (17% учеников в 1965 г., 14% - в 1972 г.), было знаком признания великой державы ее давней союзницей.
Тем не менее удобный и, несомненно, доминирующий стереотип, ставивший знак равенства между Российской империей / СССР / и русским языком, не всегда соответствовал реалиям отношений между двумя странами и компрометировался идеологической составляющей советского пространства. Обмены находились под политическим контролем в обеих странах. Французские дипломаты, со времен процесса Синявского и Даниэля (1966 г.) внимательно следившие (даже в условиях отсутствия настоящей политики в области прав человека) за преследованием диссидентов, отмечали ограниченный характер поворота к большей открытости, который переживала советская культурная политика. Страшась политических диверсий со стороны западной либеральной культуры, СССР, к примеру, строго ограничивал ввоз французских книг.


Владимир Высоцкий и Марина Влади -- пожалуй, самая известная российско-французская пара.

С реалистичным подходом дипломатов и политического руководства перекликался реализм специалистов по русскому языку, которые были лишены таких привилегированных инструментов посредничества, как довоенные Комитет по научным связям и ВОКС, и соглашались на «советизацию» лингвистических обменов. С исчезновением Луи Леже (Louis Leger) в 1949 г. и Андре Мазона в 1967 г. - символов поколения, стоявшего у истоков славянских исследований во Франции - обновление преподавательского состава, казалось, вело к усилению присутствия сочувствующих и активистов коммунистического движения и перекликалось с сохранением спроса на русский как в школе (в частности, в «красных» муниципалитетах), так и в рамках внешкольного образования. Кроме того, общество «Франция - СССР» стремилось играть роль обязательного посредника в области культурных связей, организуя все новые и новые курсы русского параллельно с теми, которые находились в ведении Министерства образования. Но эти компромиссы отнюдь не исключали переговоров на более индивидуальном уровне, между отдельными акторами. Они заслуживают особого изучения, как с французской, так и с советской стороны (в качестве примера напомним о сложной роли Ильи Эренбурга или - в других масштабах - о вмешательствах правительства, стремившегося помешать «осовечиванию» преподавания русского языка). Что же касается русской эмиграции, то такие факторы, как старение ее членов, внутренние конфликты, разрыв связей с общинами, жившими в странах народной демократии, привели к существенному сокращению претензий «архипелага изгнания» на роль конкурентной по отношению к СССР «ментальной карты». В 70-е годы важнейшим фактором истоще¬ния советского мифа во Франции было диссидентское движение, но в глазах французов оно не столько несло с собой обновление русской культуры, сколько воплощало философскую и полити¬ческую альтернативу тоталитаризму. Тем не менее не вызывает сомнений тот факт, что первая волна эмиграции и ее потомки - во всем своем разнообразии - по-прежнему претендовали на куль¬турную легитимность и играли центральную роль в преподавании русского языка во Франции как в университетском мире, так и в среде ассоциаций. Вспомним, к примеру, о Николае Лазаревиче, анархисте, высланном из СССР в 1926 г. Он преподавал русский в доме культуры парижского пригорода Венсенн и в центре «Ле дез Урс», стремившемся сберечь культурное и религиозное наследие дореволюционной России. Впоследствии при поддержке Пьера Паскаля, Н. Лазаревич стал ассистентом по русскому языку в Институте славянских исследований, а затем пришел преподавать в Сорбонну. Наконец, спрос со стороны общества не соответствовал масштабам стратегических ставок, разыгрывавшихся в советско-французской игре. В условиях почти полного отсутствия туристических обменов русский сохранял репутацию чуждого, трудного, элитистского языка, не представляющего интереса с культурной и экономической точки зрения. В результате апогей его изучения пришелся на конец 60-х годов (1,6% школьников).
* * *
Был ли этот исторический пик преподавания русского во Франции одним из проявлений апогея популярности СССР и ФКП, за которым последовала общая или параллельная деградация их «имиджа», начиная со второй половины 70-х годов? Межвоенный период был отмечен крахом надежд на развитие двусторонних обменов, которые стояли бы вне рамок советского централизованного аппарата культуры и опирались бы на идею политического нейтралитета культуры. У славистов эти надежды были связаны со стремлением к «живому» русскому языку - языку, поддерживающему контакт с Советским Союзом и, в то же время включенному в аполитичную «Европу славянских языков» и связанному с культурным пространством эмиграции. В 60-е годы постсталинская нормализация отношений привела к наложению представлений о «русском» культурном пространстве и «советском» политическом измерении. При этом они были тесно связаны со все еще живыми образами царской империи в ущерб «славянскому» и «эмигрантскому» пространству.
Эта доминирующая - хотя и не полностью монопольная ментальная карта выстояла в момент отказа от целей голлистской культурной политики и даже в условиях разрушения советского мифа. Она исчезла только в 90-е годы под воздействием эрозии идеи могущества России, символом чего стало сокращение числа классов, где изучается русский язык, и вакансий учителей русского, предлагаемых на государственных конкурсах, а также отказ со стороны России от лингвистического экспансионизма в направлении Запада и геополитическая переориентация на защиту русскоязычного населения бывших советских республик. Рассмотренный здесь путь, длиною в один век, поднимает вопросы, связанные с французской спецификой, и открывает перспективы для сравнения с другими европейскими странами. Подобное компаративистское исследование еще предстоит сделать.
Перевод Эмилии Кустовой



  • 1
очень интересно на самом деле, большое спасибо!

pimples are really annoying, you can kill them using benzoyl peroxide but it will also make your skin red.


Sorry for my bad english. Thank you so much for your good post. Your post helped me in my college assignment, If you can provide me more details please email me.


Связи России и Франции исторически многообразны и сложны -- здесь можно вспомнить как связь историче

  • 1
?

Log in