ЭтноФото

Блог Института этнологии и антропологии РАН

Previous Entry Share
Софи Кёре РУССКИЙ ЯЗЫК И «МЕНТАЛЬНАЯ КАРТА» ЕВРОПЫ В XX ВЕКЕ: РАЗМЫШЛЕНИЯ НА ПРИМЕРЕ ФРАНЦИИ
ethno_photo
Связи России и Франции исторически многообразны и сложны -- здесь можно вспомнить, как связь историческую и личную российского и французского авангарда, русскую эмиграцию, союзничество в двух мировых войнах и многое, многое другое. Одному из типов таких связей, связям языковым -- изучению русского языка во Франции и французского в России, научным обменам на протяжении 20 столетия посвящена работа, которую, в сокращенном виде мы приводим ниже, профессора Ecole Normale Superiure Софи Кёре, переведенная на русский язык и изданная в 9 выпуске сборника "Россия и Франция" XVIII-XX века. Полную ее версию можно скачать здесь или здесь.





РУССКИЙ ЯЗЫК И «МЕНТАЛЬНАЯ КАРТА» ЕВРОПЫ В XX ВЕКЕ: РАЗМЫШЛЕНИЯ НА ПРИМЕРЕ ФРАНЦИИ

Софи Кёре
Парламентский доклад, опубликованный в 2003 г., отразил масштабный упадок преподавания русского языка во Франции на уровне как средней школы, так и высших учебных заведений. В документе подчеркивался парадоксальный характер этого упадка, пришедшегося «на тот самый момент, когда эта страна (Россия. - С.К.) поворачивается лицом к Европе, потребность в контактах и школьных обменах, в частности, с Францией растет, а Европа расширяется в восточном направлении». Автор доклада напоминал о катастрофических последствиях сокращения числа мест агреже для преподавателей-русистов; речь шла, по его словам, о настоящей «политической декларации, адресованной странам-партнерам». Вряд ли можно лучше поставить вопрос о роли языков во французской культурной дипломатии (языков, официально поддерживаемых, но на практике нередко оставляемых без внимания) и, в целом, о значении геополитических факторов в организации преподавания языков на государственном уровне. История русского языка во Франции как нельзя лучше подходит для подобного геополитического прочтения: его преподавание было введено в школах, а потом и в высших учебных заведениях в момент заключения русско-французского союза 1893 г. (скорее в качестве альтернативы германской модели, нежели под влиянием подлинного интереса к языку Пушкина), в 1960-1980-е годы русский преподавался и изучался, можно сказать, приемлемо и, наконец, после исчезновения СССР в 1991 г. мы наблюдаем стремительный упадок внимания к русскому языку.
В этой статье мы остановимся подробно на роли «звукового рельефа», которую играет язык в эволюции «ментальной карты» Российской империи, а затем Советской России во Франции. Эта карта вырабатывалась как во время реальных контактов, прежде всего поездок преподавателей и учащихся, так и в рамках системы представлений о России, внутри которой присутствие до¬революционного прошлого оставалось очень сильным, конкурируя с идеологическими прочтениями большевистской России. Мы обратим особое внимание на круги, ответственные за принятие решений в дипломатической и университетской сфере, помня при этом, что вопрос сравнения с другими действующими лицами -учителями средней школы, учениками и их семьями - и другими областями культуры, в частности, литературой и гуманитарными науками, также вовлеченными в политическую инструментализацию, остается открытым.





ОТ ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ ДО ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ: ВОССОЗДАНИЕ ОСОБОГО ПРОСТРАНСТВА ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ОБМЕНОВ?

Начало Первой мировой войны прервало развитие научных обменов, стимулированных франко-русским союзом 1893 г. и выразившихся прежде всего в поездках французских студентов различных специальностей, главным образом, славистов из университетов и Национальной школы восточных языков - Ecole nationale des langues orientales, - возглавляемой профессором Полем Буайе (Paul Boyer). Открытие Французского института в Петербурге в 1911 г. стало новым шагом к осуществлению надежды на возникновение углубленных, а со временем и взаимных (несмотря на тиски самодержавия и глубокое чувство превосходства, характерное для французов, считавших универсальной свою модель отношений между языком и нацией) - культурных связей. В результате февральской и Октябрьской революций к 1919 г. почти все представители французской интеллектуальной и дипломатической элиты, постоянно или временно проживавшие в России, вернулись на родину. Самым известным исключением стал молодой лейтенант Пьер Паскаль, автор исследования «Жозеф де Местр и Россия», сотрудник французской военной миссии, прикомандированной к русской армии в 1916 г. Он отказался от репатриации и стал одним из основателей группы французских коммунистов в России.
В начале 20-х годов преподаватели русского языка и литературы оставались по-прежнему малочисленными, так как отсутствие конкурса «agregation» по этой дисциплине препятствовало ее развитию в средней школе. Тем не менее на уровне высших учебных заведений среда русистов отличалась большой динамичностью, о чем свидетельствовало открытие Института славянских исследований, основанного в 1919 г. специалистом по Восточной Европе Эрнестом Дени (Ernest Denis), и создание двух новых университетских кафедр русского языка в провинции. Одну из них, расположенную в Страсбурге, возглавил Андре Мазон, выпускник Национальной школы восточных языков, стажировавшийся до революции во Французском институте в Петрограде и преподававший французский язык в Харькове в 1905-1909 гг. В 1918 г., находясь в Советской России с целью сбора документов и материалов для французских библиотек, он был арестован большевиками и некоторое время содержался в тюрьме. В самой Школе восточных языков (известной также под именем «Ланг зо» - «Langues О») кафедрой русского языка с 1891 г. заведовал Администратор Школы Поль Буайе.


Андре Мазон на юбилейной сессии АН СССР в 1945г.

Очень быстро стала очевидной необходимость завязать контакты с Россией и прийти на помощь «молодым студентам, будущим преподавателям, для которых изучение русского языка, истории или географии без поездки на несколько месяцев в Советский Союз грозит превратиться в бесплодную кабинетную работу». Момент возобновления франко-советских дипломатических отношений в 1923-1924 гг. был отмечен рядом инициатив, призванных облегчить культурные контакты между двумя странами, в частности, благодаря созданию Всесоюзного общества культурной связи с заграницей (ВОКС). С французской стороны нас будет интересовать Французский комитет по научным связям с Россией (Comite francais des relations scientifiques avec la Russie), одной из главных целей которого была организация поездок французских ученых в СССР и советских - во Францию. Официально комитет был создан в апреле 1926 г., под покровительством французских министров иностранных дел и образования, а также народного комиссара просвещения А. Луначарского, приехавшего с визитом в Париж в декабре 1925 г. Президентом и вице-президентом комитета стали, соответственно, физик Поль Ланжевен (Paul Langevin) и востоковед Сильван Леви (Sylvain Levi), близкий друг академика С. Ольденбурга, приглашенные в 1925 г. в Ленинград на празднование 200-летия Академии наук. Генеральным секретарем и важнейшим деятелем комитета являлся Андре Мазон.


Памятник Эрнесту Дени, слависту,
создателю французского института Славянских исследований


Французский комитет по научным связям с Россией стал организатором практически всех путешествий в Советский Союз французских преподавателей и студентов, изучавших русский язык или работавших над темами, имевшими отношение к бывшей империи (т.е. в среднем не больше десяти человек в год). Он занимался индивидуальными поездками, более длительными (до двух-трех месяцев), чем большинство путешествий французов в Советский Союз (обычно подобные поездки, прежде всего делегации Общества друзей СССР, журналистов, дипломатов, а также туры, организуемые Интуристом, редко превышали три недели). Некоторые студенты, подобно Эдмонду Унтцбухлеру (Edmond Huntzbuchler) в 1930 г., тщетно пытались остаться в СССР на более долгий срок в качестве преподавателей французского. Эти путешественники, хорошо владевшие русским языком, хотя и находились под наблюдением, пользовались в СССР относительной свободой; они направлялись не в те же гостиницы, что и большинство французов, а имели возможность останавливаться в Москве в Доме ученых (Цекубу), а в Ленинграде в так называемом Французском приюте - здании, которое французскому посольству удалось сохранить в своем распоряжении после революции.


Сильван Леви, индолог,
вице-президент французского комитета по научным связям с Россией


После почти полного прекращения обменов в 1930-1932 гг., в момент явного охлаждения советско-французских дипломатический отношений, во Францию вновь смогло приехать несколько делегаций ученых из СССР, но уже с 1936 г. подобные поездки почти полностью прекратились. Так закончилась эпоха, короткая история которой позволяет проследить за постепенным установлением контроля со стороны советских властей над обменами в культурной сфере.
С момента своего создания Французскому комитету по научным связям с Россией приходилось вписывать свой проект в институциональную игру как с французскими, так и советскими влас¬тями: «...любая наша попытка возобновить контакты с русскими коллегами будет напрасной, если мы не станем сотрудничать с существующим правительством, но не менее бессмысленно будет и предоставить другим заниматься всей организацией», - писал Андре Мазону профессор Этьен Жильсон, крупнейший специалист по средневековой истории, побывавший в 1922 г. на Украине.
С 1928 г. основным партнером Комитета стал ВОКС. При этом Французский комитет по научным связям с Россией не являлся институциональным аналогом ВОКС в Париже. Таковым скорее следовало считать, начиная с 1927 г., «Кружок друзей Новой России» («Cercle de la Russie neuve») под руководством Габриэль Дюшен. Деятельность этого объединения была адресована просвещенной буржуазии и интеллектуалам; его материальная и политическая зависимость от СССР была все же менее очевидной, нежели в случае отношений между Коминтерном и Обществом друзей Советского Союза. Тем не менее руководители ВОКС -О. Каменева, Ф. Петров, а затем А. Аросев, поддерживавшие личные контакты с Андре Мазоном, Сильваном Леви (вплоть до его смерти в 1935 г.) и др. - рассматривали ученых в качестве совершенно особой категории. Это персональное «посредничество» ВОКС выражалось в приеме французских гостей в СССР и помощи при передаче русским ученым из Франции писем и просьб прислать материалы. Оно перекликалось с тем, что Андре Мазон в 1931 г. охарактеризовал как «сильное и искреннее желание русских коллег сохранить с нами традиции сотрудничества, которое, надо признать, нынешние обстоятельства отнюдь не поощряют, но оживить которое - в наших общих интересах».


Обложка одного из номеров журнала La revue d'etudes slaves.

Комитет лишился ряда важных помощников-французов, благодаря которым он раньше мог действовать в СССР, опираясь не только на официальные советские структуры и французское посольство. Так, в 1931 г. Андре Ларонду (Andre Laronde), на протяжении 30 лет бывшему лектором французского языка в Петербурге, а затем Ленинграде, и работавшему в Публичной библиотеке, где он «оказывал ценные услуги славистам», пришлось вернуться во Францию после того, как в начале года он был подвергнут аресту. Пьер Паскаль, оказавшийся в опасности из-за своих одновременно дружеских и семейных связей с левой оппозицией, вернулся на родину в 1933 г. Еще до того как репрессии выкосили его руководство, ВОКС, подобно другим советским культурным организациям, пришлось полностью подчиниться сталинской политике.



РУССКИЙ ЯЗЫК МЕЖДУ ЦАРИСТСКИМ ПРОШЛЫМ
И СОВЕТСКИМ НАСТОЯЩИМ В УСЛОВИЯХ СОПЕРНИЧЕСТВА МЕЖДУ «БЕЛЫМ» И «КРАСНЫМ» ПОЛИТИЧЕСКИМ ПРОСТРАНСТВОМ

С французской стороны прерывание обменов накануне Второй мировой войны походило больше на сдачу позиций без боя, нежели на упреждение требований советских партнеров. Дело в том, что в 1925-1926 гг. создание Комитета означало восстановление существовавших до 1914 г. отношений, т.е. происходило без учета разрыва, который представляла собой революция 1917 г. В этом отношении, оно соответствовало чаяниям части российских научных элит и руководства ВОКС, что объясняет трения, возникавшие с другими советскими организациями. В межвоенный период среди партнеров французских ученых большинство составляли выходцы из дореволюционной франкоязычной элиты, подобно «беспартийному» члену руководства ВОКС - президенту Академии наук СССР С. Ольденбургу, чье 70-летие было отпраздновано в 1932 г. в присутствии Сильвана Леви. Груз прошлого был заметен во всех документах, рождавшихся в недрах Комитета; его печать лежала на самом названии этой организации: лишь в 1933 г. оно было изменено на «Комитет по научным связям с СССР», но прилагательное «советский» почти никогда не употреблялось. Выражения, использовавшиеся Андре Мазоном, говорят сами за себя: «продолжить», «спасти», «оживить сотрудничество», положить конец «досадному перерыву», «возродить вековое наследие общих интересов» и пр. Акцент делался на связях с Академией наук, и попытки установить контакты с институтами, созданными в советский период, почти не предпринимались.
Пространственные представления были особенно сильно отмечены преемственностью с русским прошлым: «...в действительности, научной столицей Союза является Ленинград», - писал в 1927 г. А. Мазон; следующие десять лет ничего не изменили в очевидном предпочтении, отдававшемся старой столице. В 1934 г. Андре Мазон поддерживал идею открытия Французского института не в Москве, а в Ленинграде, где «ресурсы для работы и интеллектуальная атмосфера были более благоприятными», и предлагал запросить по этому вопросу мнение Поля Буайе, основателя довоенного института. Приезжавшие в СССР французские преподаватели и студенты направлялись, главным образом, в крупные университетские города России и Украины и посещали там научные и учебные заведения. Это существенно отличалось от целей, намеченных советскими учреждениями, в том числе ВОКС, которые стремились продемонстрировать западным путешественникам достижения режима в промышленности, сельском хозяйстве, здравоохранении, начальном образовании и обеспечении доступа масс к культуре.


Сайт института славянских исследований


Представления о дореволюционной России как о близком еще прошлом наложили отпечаток и на то, каким образом французская дипломатия пыталась инструментализировать ученых, посещав¬ших СССР. Подобно «миссиям» 1916-1918 гг., призванным укрепить французское влияние в противовес германскому, посольство Франции в СССР, имевшее представительства только в Москве и Ленинграде, неоднократно поручало своим соотечественникам-студентам (например, Эдмонду Унтцбухлеру в 1930 г.) собирать сведения о катастрофическом положении, в котором оказалось преподавание в СССР французского языка, считавшегося «буржуазным». Франция еще надеялась возродить центры изучения французского, например, в форме платной школы при «Светской миссии» в Москве под руководством Элизабет Депрео (Elizabeth Despreaux), которую советским властям удалось закрыть в результате ряда административных проблем и вмешательств «коммунистической фракции» учеников.
Французские дипломаты мыслили свою деятельность именно в этой - открыто антигерманской, а затем, начиная с 30-х годов, и антиамериканской - перспективе. Так, один из них писал в 1934 г.: «Если мы хотим, чтобы французская культура и язык вновь обрели - благодаря технике - небольшую долю престижа, которым они пользовались раньше в России благодаря "изящной литературе" и который они утеряли в результате революции, необходимо развивать обмены преподавателями, учащимися, публикациями и информацией. Возможно, стоило бы также рассмотреть вопрос строительства советского павильона в Университетском городке и создания Французского института в Москве». В 1937 г. посол Франции в Москве рассчитывал, что советское правительство разрешит французским преподавателям приезжать в СССР для обучения русских коллег.
Преемственность с особой силой проявилась в преподавании русского языка: на протяжении двух десятилетий им занимались одни и те же высшие учебные заведения (новая кафедра появилась только в 1937 г., в Монпелье). В Школе восточных языков Поля Буайе сменил Андре Мазон, а затем, после избрания последнего в Коллеж де Франс, Пьер Паскаль, вернувшийся, таким образом, к преподавательской деятельности. Однако преподавание русского языка и, в целом, славянские исследования возобновлялись во Франции в новом контексте, обусловленном присутствием мно¬гочисленной «белой эмиграции» с ее активной интеллектуальной элитой. Институт славянских исследований на улице Мишле в Париже, являвшийся также штаб-квартирой Комитета по научным связям с Россией и возглавляемый, начиная с 1936 г. А. Мазоном, а также журналы «Ла ревю д'этюд слав» {La revue d'etudes slaves) и «Ле монд слав» (Le Monde slave) охотно публиковали эмигрантских авторов. Напомним, однако, что одной из тем, которым удавалось объединить политически неоднородную и разбросанную по европейским столицам русскую диаспору, была именно чистота русского языка, чистота, которую символизировали неприятие реформы орфографии, проведенной в СССР, и критика лингвистического «варварства» советских писателей и чиновников. Вручение в 1933 г. Нобелевской премии И. Бунину и Пушкинский юбилей, отпразднованный четыре года спустя, послужили поводом, чтобы вновь подчеркнуть эти культурные ценности. Язык стал, таким образом, для эмиграции частью политической игры, тогда как Москва, по-видимому, начала учитывать его в своей внешней политике достаточно поздно - по сравнению с русской историей и литературой, включенными в сталинский патриотический дискурс в конце 30-х годов. В самом СССР русификация и переход на кириллицу сменили политику равноправия языков лишь к 1938 г.
Дело в том, что в межвоенный период советских лингвистов и самого Сталина интересовал вопрос универсального языка, что было обусловлено стремлением порвать с прошлым (ср. идеи слияния языков, интернационального языка, созданного ex-nihilo, эсперанто и пр.). Таким образом, в период, предшествовавший Второй мировой войне, преподавание русского языка в странах капиталистического Запада не было окрашено прозелитизмом.


Сайт INALCO -- Национального Института Восточных Языков и Цивилизаций, известного, как "Langues O"

В то время как вся деятельность Французского комитета по научным связям с Россией была проникнута представлениями, связанными с царским прошлым, некоторые путешественники, как и до революции, соглашались играть роль представителей «французского влияния», а русский язык жил своей естественной жизнью во Франции и Центральной Европе, кажется, в не меньшей степени, чем в России, - преподаватели русского языка тем не менее не могли - уже хотя бы ради сохранения контактов - не учитывать реалий советского режима. Это противоречие между профессиональным реализмом и неполным осознанием разрыва с прошлым, отстаиваемого советским режимом, объясняет провал попыток сохранить нейтралитет, провозглашенный Французским комитетом по научным связям с Россией. С 1925 г. эта организация подчеркивала - перед лицом как французских, так и советских партнеров - стремление оставить за рамками своей деятельности все политические вопросы.
Устав Комитета также отстаивал его «исключительно научный» характер. Этот принцип нашел отражение в «кредо», основанного в 1917 г. Эрнестом Дени журнала «Монд слав» (Monde slave - Славянский мир), который возобновил свой выход в 1924 г. после 6-летнего перерыва: «Идет ли речь об умышленной иллюзии, когда мы надеемся, что нам удастся здесь - вынеся за скобки любую политическую и моральную оценку системы советского правления - посмотреть на новую Россию глазами не инквизитора или специалиста по изгнанию бесов, а историка...». Эту позицию мы находим в 1921 г. и в «Ревю дэз Этюд слав» (Revue des Etudes slaves - «Журнал славянских исследований»), который подчеркивал свой «чисто научный характер» и намеревался рассматривать в своих библиографических обзорах советские и западные публикации, не делая между ними различий. Культурные представления о хранившем еще следы единства славянском мире отдалялись таким образом от дипломатического видения, которое четко противопоставляло Восточную и Центральную Европу (и прежде всего Малую Антанту) Советскому Союзу и рассматривало внешнюю политику последнего в качестве смеси нового коммунистического империализма с наследием российского имперского национализма.



1945 - КОНЕЦ 1960-х ГОДОВ: ЦЕНТРАЛИЗАЦИЯ КУЛЬТУРНОГО АППАРАТА

Первые послевоенные годы, казалось, позволили возобновить связи на основе антифашистского союза. Эту идею, по крайней мере, отстаивал Андре Мазон, направленный в качестве предста¬вителя Временного правительства Французской республики на торжества, посвященные 220-летию Академии наук. По случаю этого путешествия, отмеченного многочисленными официальны¬ми церемониями (в том числе встречей со Сталиным) и избранием его членом-корреспондентом АН СССР, Мазон призывал возобновить поездки студентов и преподавателей и развивать преподавание русского языка в широких масштабах. Участие СССР в антигитлеровской коалиции служило одним из аргументов и для общества «Франция - СССР», созданного в 1944 г. в качестве преемника «Общества друзей Советского Союза». Именно в этом контексте завершило свою деятельность по расширению преподавания русского языка поколение, которое начало карьеру до 1914 г.: специалист по славянским языкам Андре Лирондель (Andra Lirondelle), возглавлявший отдел высшей школы при Министерстве образования Франции, в 1947 г. добился открытия конкурса на замещение должностей преподавателей русского языка в лицеях.
Но по мере нарастания холодной войны и укрепления советского влияния в Центральной и Восточной Европе славянское пространство вновь обретало своего рода геополитическое единство - теряя при этом унаследованные от XIX в. культурные связи с Францией. Кроме того, вопреки всем усилиям, которые в 1944-1946 гг. прикладывал генерал де Голль, Франция не могла больше вести разговор на равных с советской сверхдержавой, как она делала это с Российской империей в конце прошлого века. До 1956 г. сложные отношения между Францией и СССР, более чем скупая выдача виз (почти исключительно делегациям), исчезновение Комитета по научным связям с СССР - все это накладывало отпечаток на культурные обмены, число которых заметно сократилось, а степень политизации выросла. Надежды на двусторонние отношения, характерные для 1925-1935 гг., остались далеко в прошлом. В эпоху, когда методы работы ВОКС казались советскому руководству устаревшими, Андре Мазон - фигура подозрительная для посольства СССР во Франции - вышел в 1949 г. из состава главного комитета общества «Франция-СССР», сожалея о его «излишне политической ориентации». Тем самым он констатировал контроль коммунистов над аппаратом общества, вопреки сохранявшемуся плюрализму мнений. В 1951 г. Жан Триомф (Jean Triomphe), выпускник Школы восточных языков, преподаватель лицея в Лилле, занимавший в 1945-1948 гг. должность пресс-атташе во французском посольстве в Москве, член Французской коммунистической партии и общества «Франция -Россия», представил тревожный отчет - переданный затем в Москву - о преподавании русского языка во Франции. Он отмечал, что «после поражения немцев русский язык стремительно развивался», но затем, на протяжении последних двух лет, стал терять свое значение.


Марка проходившего в СССР Всемирного фестиваля Молодежи и Студентов с "Голубем Мира" Пикассо.

После 1956 г. разрядка в советско-французских отношениях и десталинизация, несмотря на их сбивчивый ритм, продиктованный международными кризисами, способствовали возобновлению захиревшего русско-французского культурного диалога. Организация в Москве в сентябре 1958 г. 4-го Международного конгресса славистов (3-й конгресс должен был состояться в 1939 г. в Белграде) могла служить символом этого поворота. С подписанием в 1957 г. 2-годичного протокола об университетских, культурных и художественных связях, а затем созданием - после поездки де Голля в СССР в 1966 г. - Постоянной смешанной советско-французской комиссии по культурным связям, централизация аппарата культуры, казалось, была закончена. На смену ВОКС, распущенному в 1957 г., пришел Комитет по культурным связям с зарубежными странами при Совете Министров СССР, на который была возложена координация советской дипломатической политики в области культуры. Его деятельность подчас сопровождалась конфликтами между партией и советским Министерством иностранных дел, к которому в 1968 г. перешли основные полномочия комитета. Комитет руководил прежде всего деятельностью «обществ дружбы», в том числе, общества «СССР - Франция», созданного в 1958 г. В этом контексте Министерства иностранных дел и образования Франции стали проводить регулярную оценку преподавания русского языка. Так, в 1966 г. они отмечали: «Последнее препятствие к количественному и качественному развитию советско-французских отношений связано с проблемой преподавания языков. Мы, разумеется, еще не можем утверждать, что русский занимает очень важное место в наших лицеях; тем не менее его преподавание быстро и регулярно развивается (+10% на экзаменах лиценциата в последние годы)». Целенаправленная политика французского правительства (13 вакансий агреже в 1961 г., 18 - шесть лет спустя; 250 лицеев с преподаванием русского языка в 1967 г. - по сравнению с 8 в момент окончания войны; создание дополнительных кафедр в Институте восточных языков в 1954, 1965 и 1970 годах) находила отклик в действиях советского руководства, выражавшего согласие развивать французский язык в СССР, несмотря на преобладание английского и немецкого и приоткрывать границы для обменов преподавателями и учащимися. В постсталинском Советском Союзе стало возможным создать французскую начальную школу в Москве; с 1958 г. советское руководство не возражало против приезда в СССР лекторов французского языка для долгосрочной работы в университетах (4 лектора - в 1960 г., 15 - шесть лет спустя).



НАЛОЖЕНИЕ ГЕОПОЛИТИЧЕСКОГО И ЛИНГВИСТИЧЕСКОГО ПРОСТРАНСТВ?

Традиции французско-российской дружбы, непременно упоминавшиеся во всех отчетах МИД Франции, служили фундаментом для амбициозной политики де Голля, который, как подчеркивает Мари-Пьер Рей (Marie-Pierre Rey), стремился сделать из Франции «обязательного посредника» между Востоком и Западом, а из России - вместилище французского культурного мессианизма. Присутствовавшая у французского руководства уже со времен сближения 1924 г. надежда на то, что в своей внешней политике Советский Союз постепенно перестанет ставить превыше всего идеологию и вернется к стратегическому наследию российского могущества, регулярно давала о себе знать на протяжении следующих 50-ти лет. Так, в докладе, составленном в 1966 г., говорилось: «В каком темпе СССР идет на сближение с нами? Очевидно, что стена недоверия и враждебности, которая отделяла его от внешнего мира, постепенно становится тоньше (,..)». Признавая de facto захват прибалтийских стран, французская дипломатия охотно возвращалась к традиционному видению пространства царской России. Посылая лекторов в Тбилиси, Ереван и Ташкент, она пыталась объять имперское пространство - в отличие от 20-х и 30-х годов, когда она, главным образом, ограничивалась бывшей российской и украинской столицами. «Ратифицируя» тем самым политику русификации союзных республик - и при этом с доброжелательностью наблюдая за проявлениями национального сопротивления - Франция учитывала значение русского как языка политического и экономического могущества. Тем не менее, наблюдая за усилиями советских лингвистов, французский посол предупреждал в 1949 г.: «В своем стремлении пошатнуть престиж английского языка она [теория последователей Марра] может обернуться и против нашего языка. Она может также послужить аргументом для советских руководителей, которые ставят своей целью превратить русский в универсальный язык». Он отмечал падение популярности французского языка в Восточной Европе и предрекал поединок «между двумя международными языками: английским, со стороны капитализма, и русским, со стороны коммунизма», тогда как «самоуверенный» французский язык, судя по всему, не видел для себя опасности в том, что в брежневском Советском Союзе русский претендовал на роль универсального языка, призванного в силу своего превосходства распространиться в масштабах всего мира. Если, как подчеркивает М.-П. Рей, усилия СССР, направленные на распространение французского языка, выходили за рамки двусторонних отношений и были связаны с советской политикой во франкоязычных странах третьего мира, то французы, по-видимому, по-прежнему говорили - а может быть, и верили, - что почетное место, отводимое языку Мольера (17% учеников в 1965 г., 14% - в 1972 г.), было знаком признания великой державы ее давней союзницей.
Тем не менее удобный и, несомненно, доминирующий стереотип, ставивший знак равенства между Российской империей / СССР / и русским языком, не всегда соответствовал реалиям отношений между двумя странами и компрометировался идеологической составляющей советского пространства. Обмены находились под политическим контролем в обеих странах. Французские дипломаты, со времен процесса Синявского и Даниэля (1966 г.) внимательно следившие (даже в условиях отсутствия настоящей политики в области прав человека) за преследованием диссидентов, отмечали ограниченный характер поворота к большей открытости, который переживала советская культурная политика. Страшась политических диверсий со стороны западной либеральной культуры, СССР, к примеру, строго ограничивал ввоз французских книг.


Владимир Высоцкий и Марина Влади -- пожалуй, самая известная российско-французская пара.

С реалистичным подходом дипломатов и политического руководства перекликался реализм специалистов по русскому языку, которые были лишены таких привилегированных инструментов посредничества, как довоенные Комитет по научным связям и ВОКС, и соглашались на «советизацию» лингвистических обменов. С исчезновением Луи Леже (Louis Leger) в 1949 г. и Андре Мазона в 1967 г. - символов поколения, стоявшего у истоков славянских исследований во Франции - обновление преподавательского состава, казалось, вело к усилению присутствия сочувствующих и активистов коммунистического движения и перекликалось с сохранением спроса на русский как в школе (в частности, в «красных» муниципалитетах), так и в рамках внешкольного образования. Кроме того, общество «Франция - СССР» стремилось играть роль обязательного посредника в области культурных связей, организуя все новые и новые курсы русского параллельно с теми, которые находились в ведении Министерства образования. Но эти компромиссы отнюдь не исключали переговоров на более индивидуальном уровне, между отдельными акторами. Они заслуживают особого изучения, как с французской, так и с советской стороны (в качестве примера напомним о сложной роли Ильи Эренбурга или - в других масштабах - о вмешательствах правительства, стремившегося помешать «осовечиванию» преподавания русского языка). Что же касается русской эмиграции, то такие факторы, как старение ее членов, внутренние конфликты, разрыв связей с общинами, жившими в странах народной демократии, привели к существенному сокращению претензий «архипелага изгнания» на роль конкурентной по отношению к СССР «ментальной карты». В 70-е годы важнейшим фактором истоще¬ния советского мифа во Франции было диссидентское движение, но в глазах французов оно не столько несло с собой обновление русской культуры, сколько воплощало философскую и полити¬ческую альтернативу тоталитаризму. Тем не менее не вызывает сомнений тот факт, что первая волна эмиграции и ее потомки - во всем своем разнообразии - по-прежнему претендовали на куль¬турную легитимность и играли центральную роль в преподавании русского языка во Франции как в университетском мире, так и в среде ассоциаций. Вспомним, к примеру, о Николае Лазаревиче, анархисте, высланном из СССР в 1926 г. Он преподавал русский в доме культуры парижского пригорода Венсенн и в центре «Ле дез Урс», стремившемся сберечь культурное и религиозное наследие дореволюционной России. Впоследствии при поддержке Пьера Паскаля, Н. Лазаревич стал ассистентом по русскому языку в Институте славянских исследований, а затем пришел преподавать в Сорбонну. Наконец, спрос со стороны общества не соответствовал масштабам стратегических ставок, разыгрывавшихся в советско-французской игре. В условиях почти полного отсутствия туристических обменов русский сохранял репутацию чуждого, трудного, элитистского языка, не представляющего интереса с культурной и экономической точки зрения. В результате апогей его изучения пришелся на конец 60-х годов (1,6% школьников).
* * *
Был ли этот исторический пик преподавания русского во Франции одним из проявлений апогея популярности СССР и ФКП, за которым последовала общая или параллельная деградация их «имиджа», начиная со второй половины 70-х годов? Межвоенный период был отмечен крахом надежд на развитие двусторонних обменов, которые стояли бы вне рамок советского централизованного аппарата культуры и опирались бы на идею политического нейтралитета культуры. У славистов эти надежды были связаны со стремлением к «живому» русскому языку - языку, поддерживающему контакт с Советским Союзом и, в то же время включенному в аполитичную «Европу славянских языков» и связанному с культурным пространством эмиграции. В 60-е годы постсталинская нормализация отношений привела к наложению представлений о «русском» культурном пространстве и «советском» политическом измерении. При этом они были тесно связаны со все еще живыми образами царской империи в ущерб «славянскому» и «эмигрантскому» пространству.
Эта доминирующая - хотя и не полностью монопольная ментальная карта выстояла в момент отказа от целей голлистской культурной политики и даже в условиях разрушения советского мифа. Она исчезла только в 90-е годы под воздействием эрозии идеи могущества России, символом чего стало сокращение числа классов, где изучается русский язык, и вакансий учителей русского, предлагаемых на государственных конкурсах, а также отказ со стороны России от лингвистического экспансионизма в направлении Запада и геополитическая переориентация на защиту русскоязычного населения бывших советских республик. Рассмотренный здесь путь, длиною в один век, поднимает вопросы, связанные с французской спецификой, и открывает перспективы для сравнения с другими европейскими странами. Подобное компаративистское исследование еще предстоит сделать.
Перевод Эмилии Кустовой



  • 1
Связи России и Франции исторически многообразны и сложны -- здесь можно вспомнить как связь историче

  • 1
?

Log in